Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

Бахмутом и не получал осколки в задницу. За ранение в зад мне тоже досталось. Я думал, пронесёт. Ну, подумаешь, осколок в мягкие ткани. Бывает. У всех бывает. Кто на войне не получал в зад? Да почти каждый, кому не повезло развернуться не в ту сторону или вовремя не пригнуться. Но когда дошла очередь до осмотра, санитар глянул, присвистнул ещё раз (он вообще любил свистеть, этот санитар) и выдал:

– Ты офигел? Почему не обратился? Видно же, что давно воспаление. Гноится всё, насквозь, как старый сапог в дождь.

– Стыдно, – прошептал я.

– Стыдно? – он усмехнулся, и в усмешке его было что-то.

Осмотр прошёл, вкололи обезбол. Хороший такой укол, прямо в вену. И сразу стало легко. Не то чтобы боль прошла, нет – она отступила, спряталась куда-то вглубь, затаилась, как зверь в норе. Но появилось странное чувство: будто я плыву где-то в тёплой воде, слегка подогретой, с запахом хлорки и ещё чего-то медицинского, забытого. Все звуки стали далёкими, приглушёнными, как будто я слушаю их через толстый слой ваты, через стену, через километры тишины.

– Жди, – сказали мне, – пока стихнет. Поедешь в госпиталь.

– Что стихнет? – не понял я. Мне казалось, и так тихо.

– Обстрел стихнет, – пояснил санитар, даже не взглянув на меня.

– А, ну да.

По моим понятиям, тут была абсолютная, божественная, космическая тишина. Ну, прилетает раз в пять минут. Ну, иногда рядом, так что взрывная волна заставляет стены дрожать и сыпать песок с потолка, и лампочка раскачивается, отбрасывая дикие тени. Так это ж не обстрел, это так, разминка. Лёгкая такая артиллерийская увертюра перед основным действием.

– Я пойду в туалет, – сказал я.

– Куда пойдёшь? Как стихнет – тогда пойдёшь. А сейчас сиди и не высовывайся. Или хочешь, чтобы тебя во второй раз ранило, прямо по дороге в сортир? Ты уже один раз сходил не туда, видишь, что получилось.

Я вздохнул и остался сидеть. Через час объявили затишье. Вышел на улицу и обомлел. Красота! Лесок, несколько кривых, обгоревших деревьев, но на них даже сохранились кое-где листья, чудом уцелевшие после всех обстрелов. Снежок припорошил ветки, и они стояли белые, пушистые, как в новогодней открытке, как на картинке из детства. Солнце пробивалось сквозь облака, светило мягко, по-зимнему, и снег искрился, переливался миллионами бриллиантов, рассыпанных щедрой рукой. Воздух чистый, морозный, пахнет хвоей и ещё чем-то неуловимо мирным, забытым, довоенным. Где-то далеко даже птичка чирикнула – настоящая, живая птичка, а не дрон, не «птичка» на жаргоне, а обычная, лесная, с перьями и клювом.

И прямо передо мной – пейзаж, достойный кисти какого-нибудь художника-сюрреалиста, любящего чёрный юмор: человек пять «двухсотых», выложенных рядком. Аккуратно так, головой к голове, ногами к ногам, ровной шеренгой, как на параде. Лежат, накрытые плащ-палатками. Только берцы торчат – новенькие, немытые, со следами грязи и крови, со шнурками, развязавшимися в последний момент. Ждут своей очереди на эвакуацию. Как пассажиры на вокзале, только билеты у них в один конец, и поезд их уже никогда не придёт. Я постоял, посмотрел. Потом перекрестился – сам не знаю зачем, то ли за них, то ли за себя, то ли просто по привычке, появившейся неизвестно откуда, – и пошёл в туалет.

Вернулся, напился воды – наконец-то! Вода была тёплая, отдавала хлоркой и железом, но казалась слаще любого лимонада, вкуснее любого нектара. И стал потихоньку расспрашивать, что ночью было. Ночью был бой. Тот самый, который я видел, стоя пристёгнутый к дереву, как последний дурак. Долго, мучительно, с разрывами и криками, с матом и стонами. Сначала накат, потом артподготовка, потом снова накат. И так несколько раз, до бесконечности, до самого рассвета. Говорят, полегло наших – тьма. А толку нет. Линию хохлов не взяли, не прошли. Так и остались лежать на нейтралке, вперемешку с теми, кто их встречал. Теперь лежат вместе, свои и чужие, и уже не разобрать, кто есть кто, где свои, где враги, где люди, где уже не люди.

Я по пути сюда видел два хохляцких БТРа, подбитых. Чёрные, обгоревшие, с развороченными бортами, с торчащими внутрь лохмотьями металла, с пустыми глазницами амбразур. Валяются на обочине, как дохлые жуки, перевёрнутые на спину, беспомощные и страшные. Видел наших бойцов, лежащих прямо у дороги – видно, несли, да не донесли, сами упали, не выдержали. Видел тело, по которому проехал танк. От человека ничего не осталось – так, пятно на снегу, тёмное, страшное, с белыми вкраплениями костей. И берцы отдельно, в стороне. Много наших позиций прошёл – и никого. Пусто. Единицы народу. Как будто вымерли все, как будто прошла эпидемия чумы, и только вороны кружат, высматривая, чем поживиться, только ветер гуляет по пустым окопам.

Вдруг команда:

– Грузимся в «Урал»!

Засуетились, забегали. Кого можно – на носилки, кого нельзя – под руки, кого совсем нельзя – оставили ждать следующей очереди, следующей машины, следующего раза. Я тоже засобирался, натянул бушлат, подхватил свой тощий рюкзачок, в котором ничего не осталось, кроме самых необходимых мелочей. Машина стояла на другой стороне, на опушке. Надо было по полю пройти метров триста. Нормально для здорового. Для раненого – целая эпопея, достойная пера Толстого, с её описаниями переходов и отступлений. Я вышел. Сделал несколько шагов. Снег хрустел под ногами, и этот хруст казался оглушительным в тишине, громче любого взрыва. И вдруг слышу знакомое жужжание. «Птичка». Замер в кустах. Стою, не дышу, слился с ветками, как заправский партизан, как призрак. Дрон висит прямо надо мной, перемигивается огоньками, словно любопытствует: что это тут за странный куст, на боку, с рюкзаком, с перевязанной головой?

Вижу: у «Урала» началась погрузка. Люди лезут в кузов, кто-то подаёт ящики, кто-то помогает раненым. Мелькают руки, головы, слышны команды, мат, крики. И тут – прилёт. Я даже не услышал свиста. Просто взрыв, и «Урал» вздрагивает, подпрыгивает на месте, как живой. Кузов с брезентом оседает на один бок, перекашивается, валится. Людей не видно – только дым и пыль, смешанные со снегом, и чьи-то крики, быстро затихающие. Я развернулся и, забыв про все боли, про все раны, про все «три плюс», поковылял обратно в землянку. Быстрее, быстрее, только бы успеть, только бы не попасть под второй прилёт, только бы добраться до спасительной темноты подземелья.

– Накрыло, – говорят, когда я, запыхавшись, вваливаюсь внутрь, падая на пол. – Сразу двенадцать человек. Тех, кто успел загрузиться.

Больше попыток вывезти раненых днём я не видел. И вообще никогда. После этого дня все эвакуации шли только ночью. Ждём темноты. На полу лежит тяжёлый. У него вместо ног – месиво. Кровавое, страшное, с белыми осколками костей, торчащими во все стороны, как