Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

не упасть, только бы не рухнуть вместе с этим ящиком, который кто-то поставил прямо на ступеньке, и только бы не грохнуться на этих лежащих внизу, потому что тогда будет уже не ранение, а убийство, и даже три плюс не спасёт».

На верхнем этаже склад. Ящики, коробки, канистры, тюки с каким-то тряпьём. Всё навалено в кучу, без системы, без порядка, без намёка на логистику. Видно, что складом заведует человек, который никогда в жизни не работал на складе. Или работал, но ненавидел эту работу всей душой, и теперь мстит ей, создавая хаос, достойный картины Босха. Медикаменты соседствуют с патронами, сухпаи – с окровавленными бинтами, гранаты – с бутылками с водой. В углу стоит генератор, который тарахтит так, будто вот-вот взорвётся, и от этого тарахтения у всех, кто здесь долго находится, начинает дёргаться глаз, а потом и рука, а потом и вся левая сторона тела. А внизу… Внизу было нечто, достойное пера Сальвадора Дали, если бы тот писал не картины, а прозу. Нары по кругу, по центру стол. Как в средневековом замке, только вместо рыцарей в сверкающих доспехах – раненые в окровавленных бинтах, вместо кубков с вином – кружки с мутным чаем, вместо факелов – тусклая лампочка Ильича, свисающая с потолка на чёрном проводе.

На нарах человек шестнадцать. Кто лежит, кто сидит, кто полулежит, привалившись к стене. У каждого своя поза, своя рана, своя боль, своя история, которую он ни за что не расскажет, потому что незачем. Кто-то перебирает чётки – чёрные, деревянные, с крестиком на конце, – и губы его шевелятся в беззвучной молитве. Кто-то тупо смотрит в стену, в одну точку, и взгляд его пуст, как у статуи. Кто-то тихонько поёт – странно, глухо, как медведь в берлоге, и слов не разобрать, только мотив, какой-то старый, довоенный.

На полу лежат тяжёлые. Их некуда было положить – нары все заняты. Лежат на носилках, на плащ-палатках, просто на картонках от пайков и тихо стонут. Не громко, не истерично, а так, сдержанно, сквозь зубы, чтобы не мешать другим, чтобы не нервировать тех, кто ещё может ходить, чтобы не показывать слабость. И этот сдержанный стон – он страшнее любого крика, потому что в нём слышно, как человек старается, как он изо всех сил пытается быть мужиком, не доставлять хлопот, не обременять товарищей, а боль всё равно прорывается, выдавливается сквозь сжатые челюсти, сквозь стиснутые зубы, сквозь всё его существо.

У стены сидят бойцы, ждущие команды. Кто-то дремлет, кто-то тупо смотрит в одну точку, кто-то перебирает чётки – у многих они появились после первых боёв, даже у тех, кто раньше смеялся над «попами» и рассказывал анекдоты про батюшек. Война – она вообще быстро лечит от атеизма, как лошадиная доза пенициллина от запущенной ангины. Трещит генератор. Этот звук въедается в мозг, становится фоном, без которого уже не можешь. Генератор работает круглосуточно, и когда он вдруг замолкает – становится страшно, потому что тишина на войне обычно означает что-то плохое: или что кончилось топливо, и тогда скоро станет темно и холодно; или что прилетело и убило того, кто его обслуживал; или что все умерли, и генератор остался один.

Горит свет. Одна лампочка под потолком, жёлтая, тусклая, как в старых фильмах про войну. И от этого света всё вокруг кажется ещё более нереальным, призрачным, потусторонним. Тени от людей пляшут на стенах, создавая причудливые узоры, и кажется, что это не тени, а души тех, кто уже не вернётся. Стол в центре – как штабной. На нём компьютер, рация, какие-то бумаги, кружки с недопитым чаем, горы окурков в консервной банке, рассыпанные таблетки, бинты, ножницы. Сидят связисты, уткнувшись в экраны, и командир с уставшими глазами, в которых застыла вечность. Он смотрит в какую-то карту, изредка переговаривается по рации, и голос у него такой, будто он только что проснулся после трёх суток без сна, или не проснулся до сих пор, или уже никогда не проснётся. Тут же, рядом, перевязывают и осматривают. Прямо на столе, на полу, на чём придётся. Фельдшер – молодой парень с безумными глазами, в которых плещется адреналин и хронический недосып, в которых отражаются все те ужасы, что он видел за эту неделю, – орудует ножницами, бинтами, жгутами. Работает быстро, чётко, без лишних слов. И только дёргающийся глаз выдаёт, что внутри у него тоже всё кипит, что он тоже человек, что ему тоже страшно и больно.

Меня осмотрели. Санитар – другой, постарше, с сединой в волосах и с глазами человека, который видел слишком много, чтобы чему-то удивляться, – присвистнул, увидев синяк на груди. Синяк был чёрный, на всю грудную клетку, от ключицы до солнечного сплетения. Цвета вороньего крыла, с фиолетовыми разводами по краям, переходящими в зеленовато-жёлтое, а местами в багрово-красное. Я таких раньше не видел, даже в страшных снах не видел. Казалось, что внутри у меня не кости и органы, а одна сплошная гематома, один большой синяк, который вот-вот лопнет и вытечет наружу. Дышать невозможно. Если пытаешься вдохнуть поглубже – в глазах темнеет, и перед ними плывут разноцветные круги, как от яркого света. А если кашлянуть – об этом даже думать больно. Говорить только шёпотом, и то через силу, каждое слово даётся с таким трудом, будто я его камнем выгрызаю из гранитной скалы.

– Ушиб, – сказал санитар, бегло пощупав пальцами, даже не глядя на меня.

– Какой ушиб? – прошептал я. – У меня там всё сломано.

– Ушиб, – повторил он, уже отворачиваясь. – Дальше.

И пошёл к следующему, потому что время не ждёт, потому что тут таких, как я, десятки, и всем нужно успеть, и всем нужно помочь, и на всех одна пара рук. А вот ранение в глаз… Тут он задержался подольше. Подошёл, взял мою голову руками, повертел, как арбуз на базаре, заглянул в глазницу, присвистнул ещё раз. Осколок вошел в глаз, вышел за ухом. Сквозное. Чистое, как стекло. Я даже не знал, что так бывает. Думал, если в глаз – всё, конец, можно сразу готовить место на кладбище, заказывать гроб и писать некролог. Ан нет, живучий оказался. Или везучий.

– Повезло, – сказал санитар. – Навылет. Могло быть хуже.

– Куда уж хуже? – прошептал я.

– Мог в голове застрять. Тогда бы трепанацию делали. А так – заживёт. Шрам только останется. Но это ничего, с одним глазом тоже жить можно. Вон, Кутузов вообще без глаза был, и ничего, Наполеона победил. И ты победишь. Я попытался представить себя Кутузовым, но как-то не очень получалось. Кутузов, наверное, не сидел в окопах под