Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

бы пошёл снова. Потому что там я узнал, кто я на самом деле. Там я нашёл братьев. Там я понял, что такое честь, отвага, родина. Не по учебникам, а по жизни. А здесь… Здесь только деньги.

Мы, наверное, проиграли холодную войну. Но у нас есть шанс выиграть следующую. Ту, которая идёт сейчас. Внутри каждого из нас. Когда мы перестанем делить на своих и чужих. Когда поймём, что инвалид в очереди – это не просто человек, а тот, кто заплатил за наше спокойствие своей кровью. Когда перестанут звучать фразы: «Мы вас туда не отправляли» и «Герои поневоле». Когда ветеран станет в приоритете, а не олигарх. Когда за слова начнут отвечать. Когда честь снова станет дороже денег. Вот тогда мы станем Великой державой. А пока… Я ставлю свечи. За Виталика, которого убил. За пацанов, которые остались там. За Септика, за Пельменя, за всех. И думаю: может, когда-нибудь и по эту сторону таблички станет светло. Когда люди поймут, что ценно на самом деле. А пока – только свечи. И память. Которая не гаснет.

Зимогорье

Часть первая

Ростов–2

Госпиталь – это одно из мест постоянного пребывания штурмовика.

Звучит правдоподобно? Примерно такой же логический кульбит, как «военная разведка» или «честный политик». Штурмовик, по идее, должен постоянно находиться в окопе, в атаке, в дыму и грохоте. Ан нет – он ещё и в госпиталях пропадает. Иной раз больше времени проводишь на койке, чем на передовой. Такая уж специфика работы: быстро прибежал, быстро получил, быстро уехал. И так по кругу, как белка в колесе, только колесо это периодически простреливают из крупнокалиберных пулемётов.

И место это – совершенно фантастическое. Я бы сказал, нереальное, если бы не эти чёртовы боли, которые каждую ночь напоминают, что всё по-настоящему. Боли – они как будильник, только вместо приятного пробуждения – осознание того, что ты ещё жив, хотя по всем признакам должен был уже давно отправиться к праотцам.

В первый раз, когда я попал на «Валидол», старшина – мужик с лицом, изъеденным оспой так густо, что оно напоминало лунную поверхность, и с глазами человека, который видел уже три войны и готовился к четвёртой, – подозвал меня к себе. Я тогда ещё ходил, только легкораненый был, с перевязанной ногой, и чувствовал себя почти здоровым. Старшина оглянулся по сторонам с конспиративностью заправского шпиона, убедился, что никого рядом нет, и заговорил тихо, заговорщицки, понизив голос до интимного шёпота:

– Запомни, сынок. Никогда и никому не рассказывай про белые простыни, пружинные кровати и горячую воду в душе. Ни жене, ни матери, ни друзьям. Особенно друзьям. Потому что, если они узнают, что здесь такое бывает, – воевать будет некому. Все на госпитали переведутся, понимаешь? А кто воевать будет?

Я тогда не понял. Кивнул, конечно, для порядка, но в голове не укладывалось: при чём тут простыни? Какие простыни? Мы же в госпитале, тут положено. Тут же лечат, а не казнят. А потом, через месяц, снова оказавшись в окопе, в грязи, в холоде, под непрекращающимся обстрелом, я вспомнил эти слова. И до сих пор благодарен тому старшине за науку. Потому что, если бы я знал, что там, впереди, меня ждут белые простыни, я бы, наверное, не так рвался в бой. А так – рвался. И слава богу.

На переднем крае ты настолько занят вопросом, как выжить в ближайшие пять минут, что тебе просто не до чего: ни до простыней, ни до горячей воды, ни до прочих благ цивилизации. Ты спишь в окопе, на коленях, привалившись к стенке, и это кажется верхом комфорта. Ты ешь сухой паёк, разогретый на таблетке сухого горючего – маленьком таком кирпичике, который горит синим пламенем и греет ровно столько, сколько нужно, чтобы вскипятить кружку воды, – и это кажется изысканным блюдом, если только успел разогреть, а не сожрать холодным, потому что нет времени.

Ты мёрзнешь так, что зубы выбивают чечётку даже во сне. Ты мокнешь под дождём и снегом, и это становится привычным, как дыхание. Ты терпишь боль, и она становится твоей постоянной спутницей, такой же неотъемлемой, как тень. Но если ты начнёшь думать о простынях и горячей воде – всё. Воевать совсем не захочется. От слова совсем. Потому что нормальная жизнь и война – они несовместимы. Как масло и вода. Как любовь и расставание. Как мать и похоронка. Они существуют в параллельных вселенных, и переход между ними – это всегда разрыв шаблона, всегда катастрофа, всегда переоценка всех ценностей.

Мой путь в этот раз начинался с пункта первой помощи. Он назывался «Ростов–2». Видно, назвали с мыслью, что отсюда до Ростова ближе. Хотя до Ростова было ещё километров триста, если не больше, и дорога туда лежала через несколько блокпостов, через поля, через разрушенные деревни. Но в названии этом было что-то успокаивающее, почти родное. Ростов – это уже Россия. Это уже почти дом. Там даже говорят по-особенному, с южным выговором, с растянутыми гласными, и пахнет там степью и солнцем, и акации цветут по весне. А здесь пахло гарью, сыростью, йодом и ещё чем-то неуловимо тоскливым, что невозможно описать словами. Пункт представлял собой произведение сумасшедшего гения-строителя, который, видимо, в прошлой жизни проектировал бункеры для Гитлера, а в этой решил применить свои таланты на благо Родины. Двухэтажный блиндаж с тройным накатом. Как в той старой песне: «Накат за накатом, бревно за бревном». И правда, брёвна там были уложены с такой любовью и тщательностью, что казалось, будто строитель не просто укреплял, а выкладывал мозаику, художественное панно из сосновых стволов. Каждое бревно подогнано, каждое на своём месте, каждое держит на себе тяжесть земли и неба. Как его строили – ума не приложу. Наверное, месяц долбили, таскали эти брёвна, укладывали, снова таскали. Двадцать человек, наверное, работали. Или сто. Не знаю. Но результат впечатлял: даже прямое попадание мины такому блиндажу было нипочём. Разве что внутри всех тряханёт хорошенько, но стены устоят. Но спуститься туда было трудно даже здоровому человеку. А спуститься туда раненому – отдельный квест, достойный пера самого Гомера. Ступеньки крутые, узкие, сбитые кое-как из снарядных ящиков, которые ещё и разной высоты. На одну наступаешь – она ниже, на другую – выше, на третью – вообще проваливаешься в пустоту. Перил нет. Сверху свисают какие-то провода, цепляются за голову, путаются в волосах, норовят задушить. Вдобавок темно – хоть глаз выколи. Идёшь на ощупь, матерясь сквозь зубы так, что даже видавшие виды санитары удивляются разнообразию лексикона и богатству русского языка. И думаешь: «Господи, только бы