Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

потолок, и мысли лезут. Про то, как мы начинали. Кто-то шёл за деньгами. Кто-то за приключениями. Кто-то от домашней ссоры – доказать жене, что он мужик. А кто-то просто потому, что на гражданке делать нечего. А приключения быстро превратились в тяжёлую, грязную, кровавую работу. И деньги… Деньги оказались совсем не те, что в рекламе. Вот интересный факт: у министерских за ранение платят три миллиона. Три! А у нас – пятьдесят тысяч. Пятьдесят тысяч рублей! Это не шутка, это реальные цифры. Мы сначала возмущались. А потом привыкли. Потому что поняли: мы не за деньги. Тогда за что? У нас на шевронах написано: «Отчизна. Отвага. Родина». Сначала кажется, что это просто красивые слова. Ну, нацепили на форму, и ладно. Как в любом подразделении. Но потом, после всего, что мы прошли, эти слова наполняются смыслом.

У нас была жёсткая дисциплина. В контракте – десять смертных грехов: предательство, отступление, покидание части, оставление своих, неподчинение приказу, пьянство, мародёрство, изнасилование. Всё, что в Библии написано, и ещё сверху. За любое – обнуление. Смертью. Почему так жёстко? Потому что изначально там было много людей с опытом, но и с понятиями. И эти понятия превратились в закон, который работал для всех. И в итоге получилось подразделение, которому не было равных. Которое знал весь мир.

У нас к флагу отношение особенное. Как в старом советском кино: знамя выносят, и все замирают. Потому что знамя – это святое. У нас так же стало с нашим флагом. И с триколором. Когда ты видишь его на развалинах, на взятом укреплении, внутри что-то поднимается. Не пафосное, не крикливое. А тихое, твёрдое, как скала. На наших медалях выбито: «За спасение России и чести Российской армии». Я сначала думал: красиво, но пафосно. А потом понял: это правда.

А на гражданке… Вот где начинается самое интересное. На гражданке люди с флажками своих компаний снимаются на фоне гуманитарной помощи. Ящики с тушёнкой, коробки с лекарствами – всё красиво, всё для фото. А на передовой этой помощи мы не видели. Только то, что сами добывали. У нас отношение к Родине – через кровь, через грязь, через потери. А у них – через лайки в соцсетях. На войне ты знаешь, где враг. Враг там, за ленточкой, с оружием. А здесь, по эту сторону таблички, твой лучший друг и соратник может ударить в спину, если это выгодно. Потому что здесь другие ценности. Здесь деньги.

Мы сидели в госпитале и рассуждали об этом.

– Слышь, Гвоздь, – говорил мне сосед по палате, позывной Философ (ему дали за склонность к таким разговорам), – а ведь мы, наверное, холодную войну проиграли. Не ту, с ракетами, а другую. Внутреннюю.

– Это как?

– А так. Раньше в чести были справедливость, отвага, родина, честь. А теперь – только деньги. Мы в школе учили: «С чего начинается Родина?» А сейчас начинается с кошелька.

Я молчал. Спорить не хотелось, потому что он был прав.

– Знаешь, – продолжал Философ, – мне кажется, эта война нам для того и дана, чтобы мы переоценили. Чтобы вернулись к своим ценностям. Чтобы поняли, что действительно важно.

– И что важно?

– А ты сам подумай. Вот мы тут лежим. У кого ноги нет, у кого руки, у кого глаза. И что? Мы жалеем? Нет. Мы гордимся. Потому что знаем: мы там были. Мы сделали то, что должны были.

– А они? – кивнул я в сторону окна, где за стенами гудел город.

– А они не поймут никогда. Пока сами через это не пройдут. Им будут говорить: «Герои», а они будут кивать и думать: «Ну, герои, конечно. Но вы ж туда сами пошли, вас никто не посылал».

– «Герои поневоле», – усмехнулся я.

– Именно. Или: «Мы вас туда не отправляли».

Это были самые обидные фразы. Не ранения, не потерянные друзья, а вот это равнодушие. Когда ты вернулся, а тебе говорят: «А мы не просили». Когда ветеран-инвалид стоит в очереди в поликлинике, а какой-нибудь бизнесмен на джипе проезжает мимо и даже не смотрит, это больно. Не потому, что завидно. А потому что он не понимает: этот инвалид там был, чтобы он, бизнесмен, мог спокойно ездить на своём джипе.

Мы станем Великой державой, когда вся страна это поймёт. Когда ветеран станет в приоритете, а не олигарх. Когда слова «честь» и «родина» перестанут быть просто словами из учебника. В госпитале мы много об этом говорили. Лежишь на койке, смотришь в потолок и думаешь. О пацанах, которые остались там. О тех, кто мог уйти, но не ушёл. О тех троих, с которыми я познакомился в последний раз. Они были уже ранены, они могли уйти с эвакуацией. Но они сказали: «Мы останемся здесь с пацанами». И это было их последнее решение. Они знали, что это навсегда. И остались. Потому что для них честь была дороже жизни. А по эту сторону таблички…

Здесь каждый может стать командиром. Захотел – стал. Но знает: за ошибку ответит головой. В прямом смысле. Потому что война не прощает глупости. А здесь, в миру, никто не отвечает. Ни за слова, ни за обещания. Пообещал, не сделал – и ничего. Забыл, и дальше живёшь. Никто тебя не спросит.

На войне спросят. Обязательно спросят. Я часто вспоминаю нашу последнюю перекличку в госпитале. Нас было человек десять. Кто без ноги, кто без руки, кто с перевязанной головой. И мы говорили о том, что будем делать потом.

– Я домой поеду, – говорил один. – К жене, к детям.

– А я в бизнес, – говорил другой. – Накопил немного, открою своё дело.

– А я в строй вернусь, – говорил третий. – Не могу без этого.

И все понимали: каждый вернётся в свою жизнь. Но мы уже никогда не будем прежними. Потому что мы видели то, чего они не видели. И знаем то, чего они не знают. Знаете, что самое смешное? В учебке нам говорили: «Вернётся каждый десятый». И мы не верили. Думали, шутка такая, страшилка для новичков. А когда вернулись, поняли: это не шутка. Это статистика. И теперь, когда я вижу тех, кто не был там, я понимаю, почему они такие. Они просто не знают. Они не проходили тропу. Не сидели в окопе. Не теряли друзей. Но я не злюсь. Потому что злиться на них – всё равно что злиться на детей, которые не знают, что такое война. Иногда я думаю: а что, если бы всё повернуть назад? Если бы можно было выбрать: остаться дома, работать в офисе, пить кофе по утрам, смотреть телевизор? Или снова туда, в грязь, в холод, под пули? И я знаю ответ. Я