Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

щепку. По перекличке нас осталось восемь. Ночью – накат. Двести метров до хохловских позиций. Бежим, стреляем, падаем, откатываемся. Я стреляю на огоньки от выстрелов – больше не видно ничего. Просто в ту сторону. Ствол нагрелся так, что плавится.

– Назад! – команда.

Откатываемся. Я спускаюсь в окоп, и тут – прилёт. Удар в глаз. Звук такой, будто в голове что-то порвалось. Фонтанчик крови из глаза. Понимаю: всё. Отвоевался. Пацаны перевязывают. Кто-то кричит в рацию: «Эвакуация! Трёхсотый!»

Чиж подползает, смотрит на меня:

– Всё, Гвоздь, пора лечиться. И в зад ранен, и глаза нет. Весь комплект.

Я хочу улыбнуться, но не могу.

– Ладно, – говорю. – Вы тут держитесь.

– Держимся, – отвечает Химик.

Приходит эвакуация. Один из раненых согласился идти со мной. Остальные трое остаются.

– Идите, – говорят. – Мы будем до конца.

Я смотрю на них. Чиж, Химик, ещё один парень, позывной не помню. Усталые, грязные, но глаза горят.

– Вы уверены?

– Да. Мы здесь с пацанами останемся.

И я понимаю: они знают, что это навсегда.

Часть пятая

Дорога

Идём по оврагу. Провожатый колет мне укол обезболивающего, даёт гранату:

– Для себя, на всякий.

Я иду, шатаюсь. Вдоль опушки – разбитые позиции, никого. Только трупы. Наши, чужие – не разобрать. И вдруг вижу: сидит человек. Молодой, с нашивкой хохла.

Я наставляю автомат:

– Руки за спину! Пошли!

Он поднимает руки, смотрит на меня испуганно. И начинает рассказывать. Быстро, торопливо, захлёбываясь словами. Что он не воевал. Что забрали насильно, прямо из дома. Что мать у него одна, больная, ждёт. Что зовут Виталик, двадцать два года, из-под Винницы.

– Я не стрелял, – говорит. – Честно. Мне автомат дали, а я в небо стрелял. Боялся.

Я слушаю вполуха. Мысли путаются. Теряю сознание на ходу, но иду. Укол действует. Понимаю: если упаду, он меня убьёт. И в очередной раз, когда сознание уходит, вижу: он дёрнулся ко мне. Я стреляю. Очередь сносит его. Подхожу, беру жетон. «Виталик». Фамилию не помню. Стою над ним, смотрю. Лицо молодое, глаза открыты. И снег падает на лицо, тает.

– Прости, Виталик, – говорю. – Может, ты и правда не хотел. Но я тоже не хочу умирать.

Через километр я вышел к своим. Но до этого ещё ночь пришлось провести в лесу. Стемнело, не пойму, куда идти. Решил: дождусь рассвета. Пристегнулся к дереву. Ремнём, застежкой. Думаю: стоя есть шанс не замёрзнуть. А так упаду – всё. Ночью начался бой. Он шёл на другой стороне оврага, за дорогой. Я сквозь проблески сознания слушал: сначала шум, потом стихало, потом снова. Четыре раза подряд, накат за накатом. Надо мной пролетали снаряды. Много. А я стоял, пристёгнутый к дереву, и ждал. И думал о Виталике. О том, что он рассказал про свою жизнь. Про маму, про дом, про то, как мечтал жениться. Про то, что никогда не хотел воевать.

И я его убил. А мог бы просто пройти мимо? Нет. Не мог. Потому что война. К утру затихло. Я отстегнулся и побрёл. Вышел к своим. Жетон Виталика отдал в штабе. Сказал: «Маме отправьте. Пусть знает, что сын погиб. Не надо говорить, как. Просто погиб». Потом уже в госпитале узнал: отправили. И мама получила. Я за него свечи ставлю. Иногда. Когда в церковь зайду. За упокой души. За Виталика, которого я убил, чтобы самому не умереть. Странно это. Он враг был. А я свечи ставлю. Но на войне всё странно.

Я выжил. Глаз восстановили, сломал рёбра – все, какие только можно. Внутри всё было побито, как будто по мне танк проехался. А зад зашивали два месяца, потому что четыре дня с открытой раной, всё загноилось. Врачи удивлялись, как я вообще дошёл. А те трое, что остались… Они погибли. Чиж, Химик и тот парень, имени которого я не запомнил. Их слова «мы останемся здесь с пацанами» оказались пророческими. Я часто думаю о них. О Виталике. О командире, который встал в полный рост. О самостреле, который хотел жить. Война не прощает слабости. И не даёт ответов. Только вопросы. И свечи. Я ставлю свечи за всех. По эту сторону таблички.

Госпиталь – странное место. С одной стороны, ты в безопасности. Тут не стреляют, не прилетает, можно спать сколько хочешь и есть три раза в день. С другой стороны, ты наедине со своими мыслями. А мысли, если честно, так себе компания. После того как мне зашили всё что нужно, после того как рёбра срослись (а они были сломаны все, какие только можно, и внутри всё побито, как после встречи с грузовиком), меня перевели в отделение реабилитации. И там я встретил их. Ребята без автоматов. Я тогда выполнял обязанности командира отделения охраны. Мне дали бойцов, а у них автоматов нет. Я сначала не понял. Как так? Охрана без оружия – это как рыбак без удочки? Как художник без кисти? Как журналист без совести?

– А где стволы? – спрашиваю у старшины.

Он смотрит на меня как-то странно.

– Это, – говорит, – ребята из плена. Им пока не доверяют.

– В смысле? Они же свои.

– Свои-то свои, – вздыхает он, – но мало ли. Вдруг они на командиров обидятся. Которые их без подмоги оставили.

Я промолчал. Но в голове засело. Потом я с ними разговорился. Трое пацанов. Молодые, лет по двадцать пять. В плену были месяц. Месяц! Это не в командировке на неделю задержаться. Попали в окружение. Держались неделю. До последнего патрона, до последней гранаты. А у нас, знаете, принято последнюю гранату для себя оставлять. Чтобы не сдаваться. Чтобы не попадать в руки тем, кто потом…

Я не буду описывать, что делают с пленными. Скажу только: Средневековье по сравнению с этим – детский лепет на утреннике в детском саду. Там такие методы, что дыба и испанский сапог кажутся лёгким массажем.

Но их, говорят, хохлы не тронули. Почему? Я думаю, уважение. Неделю в окружении, держались до последнего, положили до хрена ихних. Силу духа уважают везде. Даже враги. По голове не гладили, конечно. Но и не издевались. Я их расспрашивать не стал – неудобно как-то. Но по глазам видел: месяц в плену – это месяц в плену. Хорошего мало. А автоматы им не давали не потому, что они плохие. А потому что боялись: разберутся со своими командирами. Которые их бросили. Без подмоги. Хотя могли и обязаны помочь. Мы же своих не бросаем? Должны не бросать. Но в той мясорубке не до всех дотянулись. И вот эти пацаны, прошедшие ад, сидят без оружия, как нашкодившие школьники. А те, кто их бросил, может, сейчас где-то в тепле, с наградами. Несправедливо? Ещё как. Но война, она вообще не про справедливость.

В госпитале много думаешь. Лежишь на койке, смотришь в