Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

Есть только холод, страх и желание выжить. Но я знаю: где-то там, в тылу, люди смотрят телевизор и верят, что мы побеждаем. И, наверное, это правильно. Им нужна вера. А нам нужна она? Не знаю. Нам нужно, чтобы патроны были. Чтобы жгут под рукой. Чтобы сосед прикрыл.

Часть четвёртая

Кругом

Наша позиция с краю.

Я спрашиваю командира:

– А где хохлы?

– А тут кругом хохлы!

Он молча достаёт планшет. Защищённый, военный, с картой. Тыкает пальцем в экран.

– Смотри.

Я смотрю. Там, на карте, – наши позиции зелёным. Их мало – несколько точек. А вокруг – красные. Много. Очень много. Они полукругом, почти замкнутым, как подкова.

– А выход? – спрашиваю.

– Только по дну оврага, – показывает командир. – Вот сюда. Там проход. Узкий, простреливаемый, но есть.

– И что?

– А то, что держитесь. Утром пришлют подмогу. Если успеют.

Я смотрю на красные точки. Каждая – вражеская позиция. Пулемёты, миномёты, снайперы. Они там, в темноте, сидят, ждут.

– Сколько их?

– Не считал. Но много.

– А нас?

– Четверо. Пока четверо.

Командир уходит. Мы остаёмся.

Сидим в окопе, слушаем тишину. Тишина здесь – понятие условное. То слева стрельнут, то справа, то мина где-то ухнет.

– Доживём до утра? – спрашивает Чиж.

– Доживём, – отвечаю. – Надо.

Вспоминаю Пельменя. Его смех. Его «мы с тобой ещё на Дворцовом» – не дожил. Вспоминаю Септика, его письмо дочке – не дожил.

Вспоминаю тех пацанов из соседнего окопа. Которые брезент не дали, тоже не дожили.

Сижу, смотрю на звёзды. Те же звёзды, что в «Грибах», что в «Замке», что на «Шайбе». Только теперь они кажутся чужими. Холодными. Равнодушными. Здесь – смерть. Но мы держимся. Потому что иначе нельзя. Утром, когда рассвело, пришла подмога. Тридцать. Молодые, необстрелянные, но живые. Мы передали им позицию. Рассказали, где что лежит, куда смотреть, откуда ждать.

– Берегите себя, – сказал я на прощание.

Они кивнули. Глаза серьёзные, взрослые не по годам. Мы уходили по дну оврага. Сзади уже начинали стрелять. Я обернулся. На бруствере всё так же лежал бронежилет с хозяином. В окопе осталась моя садовая пилка – жалко, хорошая вещь. А пацаны уже заняли позиции, вглядывались в ту сторону, где красные точки на карте.

– Повезло нам, – сказал Док.

– Повезло, – согласился я.

Мы шли по оврагу, и каждый думал о своём. Я думал о том, что война – это бесконечная череда возвращений. То на передовую, то с передовой. То в госпиталь, то из госпиталя. И никогда не знаешь, какое возвращение будет последним. Через неделю я узнал: тех, что сменили нас, накрыло «Градом» на второй день. Всех. А мы – живы. Пока. Каждый десятый.

Письмо Септика я так и не отправил. Оно лежало у меня в ящике госпитальной тумбочки, с адресом, написанным дрожащей рукой. Там всего несколько строк: «Доченька, я тебя люблю. Жена, береги себя. Я вернусь».

Не вернулся. Но я вернулся. За двоих. За троих. За всех. И каждый раз, когда вижу по телевизору чистых бойцов, рассказывающих о победах, я вспоминаю тот окоп. Ту грязь. Тех пацанов, которым брезент уже не нужен. Наш паркет из рожков. Садовую пилку, которую потерял. И красные точки на карте, которые окружали нас со всех сторон.

Ничего не поменялось. Со времён Великой Отечественной ничего не поменялось. Всё та же война. Всё та же смерть. Всё та же пропаганда. Только мы – другие. И помним. Всех и всё.

Накат

Часть первая

Отвод

Нас отвели недалеко и ненадолго. В воздухе висело что-то такое, что бывает перед грозой или перед большим парадом. Только парад этот был генеральный, а нам от него ничего хорошего не светило. Все это чувствовали, но молчали – на войне лишние разговоры ни к чему. Отвели прямо в лес, километрах в трёх от нашей бывшей позиции. Там стояла землянка, где размещался БК. Мы зашли внутрь – тепло, сухо, пахнет порохом и деревом. И главное – можно было спокойно поесть, не ожидая, что в котелок прилетит мина.

– Красота, – сказал Чиж, разваливаясь на ящиках. – Прям санаторий.

– Санаторий, блин, – хмыкнул Химик. – Только вместо моря – миномёты.

Обед собрали быстро. Из трофеев. У хохлов пайки отличались от наших. Склонность к национальной кухне чувствовалась сразу. Мне запомнился борщ в пакете – разогрел, и через пять минут у тебя суп, почти как дома. И кукурузная каша, сладкая, непривычная. Никаких тебе десертов – только это. А в наших либо шоколад, либо батончики с орехами, с начинкой – очень даже ничего.

– Слышь, – сказал Чиж, жуя кукурузную кашу и кривясь, – они что, сладкоежки? Как это есть?

– Ешь, не ной, – ответил я. – Трофейная еда – самая вкусная. Потому что бесплатная.

Мы сидели в землянке, грелись, перебрасывались шутками. Кто-то травил байки, кто-то просто молча курил, глядя в потолок. Но все чувствовали: это затишье перед бурей. К вечеру подтянулся народ. Человек двенадцать, кто откуда – сборная солянка. Назначили командира, позывной Стрела. Мужик лет сорока, с глазами, которые видели много, и с голосом, который не повышал, но слушались все. Выдали БК. Патроны, гранаты, дымовые шашки. Всё по-взрослому.

– Готовьтесь, – сказал Стрела. – Завтра, может, уже сегодня ночью.

– Куда идём? – спросил кто-то.

– Увидите, – загадочно ответил он. И добавил: – По первой серости стартанём.

Я посмотрел на Чижа. Тот пожал плечами. Мы уже привыкли: на войне лучше не знать, куда идёшь. Узнаешь, когда придешь. Если дойдёшь. Стартанули по первой серости. Это когда ещё не ночь, но уже не вечер – самое тёмное время. Бежали быстро, налегке, но с полной выкладкой. Пробежали мимо нашей старой позиции, где ещё недавно сидели. Потом дальше, ещё километр, может, полтора. В овраге наткнулись на странное строение. Бетонная будка с дверью как в бомбоубежище – тяжёлой, герметичной. Закрыто. А вокруг лежали с десяток наших пацанов. Видно, бой здесь был не на шутку. Мы пробежали мимо, стараясь не смотреть. Но я успел заметить: у одного лицо было спокойное, как будто он просто спал. И снег вокруг него был красный. Дальше был ручей. Зима, всё замёрзло, но ручей, видимо, тёк подо льдом. Командир, Стрела, ступил – и провалился по колено. Выбрался, матерясь, но виду не подал. Кто ж знал, что это будет его предсмертное ранение?

– Ничего, – сказал он, отжимая штанину, – до свадьбы заживёт.

Не зажило. Через несколько часов его не стало. Я потом часто думал: вот ведь как бывает – человек провалился в ручей, промочил ноги, а через день погиб. И никто не свяжет эти события, а они связаны. Потому что, если б не промочил, может, по-другому бы всё сложилось. Может, не встал бы в полный рост. Может, не прилетело бы. Но это уже философия.

Часть вторая

Позиция

Начался миномётный обстрел.

– Рвём! – заорал Стрела, и мы рванули, как зайцы.

Вбегаем на свежеотбитую позицию. Там окопы, недоделанные, наспех. Команда: занять оборону. Я нашёл недоделанный окоп –