Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

снега, земли, чего-то ещё. С ней надо бороться, иначе захлебнёшься. Мы сделали себе паркет. Из рожков от автоматов. Пустые магазины валялись повсюду – и наши, и хохловские. Мы собрали их, уложили на дно окопа плотно, как дощечки. Сверху – ветки, которые удалось найти. Хоть босиком ходи. Не босиком, конечно, но мокнуть меньше стали.

– Красота, – сказал Док, любуясь нашей работой. – Прямо дворец.

– Ага, – ответил Чиж. – Только вместо паркета – магазины, вместо люстры – звёзды.

Мы посмеялись. На войне ценишь любой комфорт. Первое, что поражает – холод. Казалось бы, привыкли. В «Грибах» мёрзли, в «Замке» грелись, в «Валидоле» вообще рай. Но здесь холод особенный. Он не снаружи, он внутри. Он проникает под кожу, под броню, в самые кости. Руки мёрзнут даже в перчатках. Две пары: нижние – вязаные, верхние – тактические. Через час они превращаются в ледышки, не сгибаются. Снимешь – от рук пар валит, как от самовара. Берцы мокрые насквозь. Сверху замёрзли, снизу хлюпают. Ноги не чувствуют ничего, кроме холода. Но странное дело – самому вроде бы ничего. Организм включил какой-то внутренний режим экономии, терпит. Раньше я не мог понять, как наши предки в Великую Отечественную зимой в окопах жили. Казалось, невозможно. А теперь понял: возможно, Спишь не спишь. Так, отключаешься на пятнадцать минут. Потом просыпаешься от холода, от грохота, от того, что сосед завозился. И снова что-то делаешь. Копаешь, стреляешь, жуёшь сухарь, слушаешь. Выдалась минута – поспал. Пятнадцать минут – уже счастье. Прислонился спиной к стенке окопа, бронежилет жёсткий, но он же и греет. И не даёт упасть, если совсем вырубишься. На корточках даже удобнее – так и засыпаешь.

Броня – это не только защита. Это ещё и тепло. Я раньше не понимал, почему в бронежилетах ходят даже в тылу. А здесь понял. Он греет. Прижимаешься к стенке, он не даёт холоду пробраться со спины. Спать – самое то. Вокруг позиции – тела. И наши, и хохлы. Вперемешку. Лежат на подходе, прямо у окопов. Час назад они были живыми, стреляли, кричали, бежали. А теперь лежат. И никому до них нет дела. Убирать некогда, не до того. Я смотрю на них и думаю: а ведь у каждого была мама, жена, дети, может быть. Каждый любил, надеялся, верил. А теперь – просто тело. Часть пейзажа. Вспоминаю соседний окоп. Там сидели пацаны. Нормальные такие, весёлые. Я у них час назад просил брезент – укрыться от снега. У них был, окоп накрывали. А они не дали. Сказали: самому надо.

Их накрыло прямым попаданием. Час не прошёл. Я выглянул – окопа нет. Воронка и куски чего-то. Всех. Сижу и думаю: а брезент-то им теперь не нужен. И ничего не нужно. Бьют так, что головы не поднять.

Мы зашли в лес, лесополоса, лесов здесь нет. Дубки, осинки, нормальный такой лесок. Через несколько часов от деревьев остались только стволы, разбитые в щепки. Высотой по паре метров торчат, как пальцы мертвецов. Снега нет – всё перекопано взрывами, перемешано с землёй. В затишье попытался найти веток, чтобы хоть какие-то носилки смастерить. Ничего. Всё в щепки. Даже сучка целого нет.

Зато оружия – собирай не хочу. Автоматы, которые остались от хохлов, валяются повсюду. Можно коллекцию НАТО собрать. Чего только нет – и М–16, и какие-то калаши их сборки, и пулемёты. Мы не трогаем. Своё надёжнее. Сложил на бруствер, просто выставка достижениё народного хозяйства. Ночью видно, как бьют по позициям соседей фосфором. Красиво. Салют просто. Яркий белый звездопад, искры летят во все стороны. Засмотришься. Нас учили: если попал фосфор – скидывай броню, режь одежду ножом, хоть с мясом срезай, иначе прожжёт насквозь. А смотрится красиво. Как праздник. Только праздник этот – смерть.

Издалека видно хутор, он в низине, его заливает дымом. Низина, туман стелется, как молоко. А сверху – чёрный дым, тяжёлый, маслянистый. Смешиваются, крутятся. Кто-то из пацанов говорит: «Газ». Да, не зря нам противогазы выдали. Только где они? Я свой, кажется, на пень где-то надел. Лень было тащить. И теперь думаю: а вдруг?

Война – это то, что человек придумал, чтобы убивать себе подобных. Здесь понимаешь это особенно остро. Всё, что создано лучшими умами человечества, – всё для этого. Оптика, прицелы, взрывчатка, отравляющие вещества. Такая мощь, такая сила – и направлена на то, чтобы уничтожить. Я смотрю на своё оружие. Калашников. Простой, надёжный, как лопата. Ничего лишнего.

Утром ударили заморозки. Просыпаюсь, смотрю на автомат. А он – кусок грязи. Замёрзшей, твёрдой, как камень. Весь в земле, в глине, в ошмётках. Пробую очистить – никак. Ножом скребу – бесполезно. Тогда беру за ствол и со всей дури бью прикладом о землю. Ещё раз. Ещё. Земля осыпается кусками. Автомат появляется из-под неё, как артефакт из раскопок. Пробую передёрнуть затвор – не идёт. Замёрзло. Тогда ногой. Как мотоцикл заводят. Упёрся, рванул – щёлк! Затвор встал на место. Пробую стрельнуть – работает. Стреляет, сволочь. После всего, после грязи, мороза, побоев – стреляет. Я потом, после боя, с любовью обтирал его влажной салфеткой. Час чистил. До блеска. А натовское оружие разве такое переживёт? Хрен там.

Телефонов у нас нет. Запрещено строго-настрого. По сигналу прилетит – и тогда погибнут многие. Мы знаем эту историю. У Шурупа на Валидоле пальца нет – как раз за попытку позвонить. Наука. Так что про то, что делается в мире, мы не знаем. Только слухи, только то, что передают командиры. А командиры говорят: воюем.

Вспоминаю «Валидол». Там телевизор был. Старый ящик в общей комнате. Ловил несколько каналов. Вечером мы, перевязанные, в спортивных костюмах (кто-то раздобыл), собирались вокруг и смотрели новости. Там наши побеждали. Чистые бойцы в чистой форме рассказывали о том, как мы громим врага малой кровью, на чужой территории. Дикторы бодрыми голосами сообщали об успехах. Картинка была красивая, как в кино. Мы сидели и смотрели. Кто-то хмыкал, кто-то усмехался, кто-то просто молчал.

– Красиво рассказывают, – сказал как-то Док.

– Ага, – ответил Чиж. – Только в кино кровь ненастоящая.

Я смотрел на экран и думал о том, что там, в окопах, всё иначе. Там грязь, холод, смерть. И никаких побед малой кровью. Каждая победа – это чья-то кровь. Иногда малая, иногда большая.

– Ничего не меняется, – сказал я тогда. – Со времён Великой Отечественной ничего не меняется. Те же сводки, те же победные реляции. А на фронте – всё та же война.

Пацаны кивали. Они знали. Они только что оттуда. И вот я снова здесь. В окопе, в грязи, под огнём. И нет никакого телевизора, нет новостей.