Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

Война – это крещение. Кровью, болью, потерями. Но ещё и пирожками из паштета, и телевизором с федеральными каналами, и детскими открытками, и странным братством людей, которые оказались в одном доме посреди ада. Мы крестились. Кто пулей, кто осколком, кто потерей пальца за попытку позвонить домой. Но живые. Живые.

Возвращение

Посвящается всем, кто остался в окопах.

Часть первая

Дорога

Командир сам за рулём.

«Урал» прыгает по разбитой дороге, как цирковая лошадь, но он ведёт уверенно, без лишних движений. На войне быстро понимаешь: если командир сам за руль сел – значит, либо людей мало, либо дело серьёзное, либо просто соскучился по нормальной езде. У нас, скорее, первое. Нас трое в кузове. Я, Док и ещё один парень с «Валидола», позывной Чиж. Тот самый, что без фаланги, но живой. Сидим на ящиках, трясёмся, молчим. Каждый думает о своём.

Через полчаса останавливаемся. Командир вылезает из кабины, заглядывает к нам:

– Ну как, отдохнули?

– Отдохнули, – отвечаем хором.

– Жалко, мало, – добавляет Док.

Командир усмехается. У него усмешка нехорошая, кривая. Видно, что на душе кошки скребут.

– Ладно, – говорит он. – Закурить есть?

Я протягиваю пачку. Он берёт, прикуривает от «спички-зажигалки» (такие тут в ходу, вечная), затягивается глубоко, как перед прыжком в воду.

– Что там? – спрашиваю я.

Он молчит. Смотрит куда-то в сторону, где за лесом ухает канонада. Потом говорит:

– Вчера «шлюха» выскочила.

– Какая шлюха?

– Танк. Т–72, кажется. Или Т–80. Хрен его знает. Вылез сбоку, откуда не ждали, и попёр прямо по окопам. Метров пятьсот прошёл, как по асфальту.

Мы молчим. Я представляю эту картину: бронированная махина, прущая прямо по позициям, где люди, окопы, блиндажи. Представить легко – видел такое.

Я молчу. Смотрю на лес, на дорогу, на небо. Война – она разная.

– Ладно, – говорит командир, – поехали. Сами всё увидите.

Мы забираемся обратно в кузов. Мотор ревёт, «Урал» трогается. Я думаю о том, что сейчас увижу. О том, что передовая – это не госпиталь. Там всё по-настоящему. Там смерть ходит рядом и не спрашивает, готов ты или нет. Вспоминаю Пельменя. Его смех. Его «свидимся». Не свиделись.

Часть вторая

Шайба

По дороге заезжаем на «Шайбу». Знакомое место. Тот самый ангар, где мы оставляли рюкзаки. Теперь здесь людно, суетно. Грузят ящики, проверяют списки, перекликаются. И вдруг я вижу его. Септик. Стоит у стены, прислонившись спиной к доскам, и смотрит в одну точку. Я подхожу ближе – он не реагирует. Трогаю за плечо – вздрагивает, поворачивается.

– Гвоздь! – кричит он. Вернее, пытается крикнуть. Получается слишком громко, неестественно.

– Септик! – я обнимаю его. – Ты чего?

– Контужен, – объясняет кто-то из проходящих мимо. – Ни хрена не слышит. Ты ему в ухо ори.

Я смотрю на Септика. Он изменился. Глаза другие – пустые, отстранённые. Руки трясутся. Но улыбается, узнал.

– Ты как? – ору я ему прямо в ухо.

– Нормально! – орёт он в ответ. – В строй!

– Давно?

– Неделю!

Он хватает меня за рукав, тащит куда-то в сторону. Мы заходим в какой-то закуток, садимся на ящики. Септик достаёт флягу, протягивает. Я делаю глоток – чай. Горячий, крепкий, сладкий. Я лезу в рюкзак, достаю то, что прихватил с «Валидола». Пирожки (те самые, из паштета), сгущёнку, печенье. Септик оживает, набрасывается на еду, как будто неделю не жрал.

– Рассказывай, – ору я.

Он рассказывает. Громко, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Я слушаю и постепенно складываю картинку. Их накрыло. Миномёты, потом арта, потом танк. Тот самый, «шлюха». Септик был в окопе, когда рядом рвануло. Его засыпало землёй. Как откапывали – не помнит. Очнулся уже на «Шайбе». Контузия, потеря слуха, но живой.

– Двое суток! – орёт он. – Мы с двумя пацанами двое суток отстреливались! Больше никого! Всех положило! А мы держались!

Я киваю. Верю.

– А теперь, – говорит он, – командир обещал мне «плётку».

– Чего?

– Плётку! Снайперку! Я снайпером хочу! У меня глаз – во!

Он показывает большой палец. Я смотрю на него и вижу: верит. Действительно верит, что станет снайпером, что будет сидеть где-то в засаде и щёлкать врагов, как в компьютерной игре.

– Дал? – спрашиваю.

– Пока нет. Говорит, подожди. Обещал.

Мы сидим, пьём чай, едим пирожки. Септик рассказывает про бой, про то, как они отбивались, про погибших. Я слушаю и думаю: а ведь он уже не вернётся. Не в смысле не выживет – а в смысле не станет прежним. Контузия – это навсегда. И глаза у него теперь такие, как у тех, кто уже одной ногой там.

– Слышь, – говорит он вдруг, – а у меня дочь. Маленькая совсем. Жена ждёт.

– Знаю, – говорю. – Ты рассказывал.

– Я ей письмо написал. Если что – передай.

Он суёт мне в руки сложенный вчетверо листок. Я беру, прячу в нагрудный карман.

– Сам передашь, – говорю. – Ты ещё вернёшься.

Он смотрит на меня, улыбается криво:

– Каждый десятый, Гвоздь. Помнишь?

– Помню.

– Так вот я – этот десятый. Я выжил. Теперь мне можно.

Я молчу. Не хочу спорить. Через час нас зовут. Пора. Мы прощаемся. Обнимаемся. Септик орёт что-то вслед, но я уже не разбираю слов. Больше мы не встретимся. Через две недели, когда я уже был на других позициях, пришла весть: Септик погиб. Стал снайпером, получил ту самую «плётку». И его накрыло вражеской артой. Но он успел сделать выстрел. Септик сделал своё дело. Я достаю письмо. Читаю. Там простые слова: «Доченька, я тебя люблю. Жена, береги себя. Я вернусь». Не вернулся.

Часть третья

Окоп

Мы опять на передовой. Это не то, что показывают в новостях: там чистые бойцы, улыбающиеся лица, бодрые рапорты. Здесь – грязь, холод, постоянный грохот и запах смерти.

Нас четверо. Занимаем позицию. Окоп – узкая траншея, вырубленная в мёрзлой земле. В стене – нора, углубление, завешанное спальником и заваленное ветками. Туда можно залезть вдвоём, если очень постараться.

– Лисья нора, – объясняет бывалый, который нас встречает. – Там и жить будете.

Я заглядываю внутрь. Темно, сыро, пахнет землёй и человеческим телом. Но тепло – от того, кто там сидел, осталось.

– А где остальные? – спрашиваю.

– А остальных нет, – отвечает он. – Мы теперь тут.

Осматриваюсь. На бруствере лежит бронежилет. Хороший, целый, только грязный. И в нём – хозяин. Вернее, то, что от него осталось. Мы не стали его убирать – зачем? Присыпали сверху землёй, чтоб не завонял, и оставили. Он теперь часть укрепления. Бруствер из него получился знатный.

– Не завоняет? – спрашиваю.

– Мороз, – отвечает бывалый. – Не бойся. А весной… ну, до весны ещё дожить надо.

В окопе нахожу вещь – садовую пилку. Складная, маленькая, для веток. Видно, кто-то из наших приспособил, чтобы корни пилить. Вещь! Я её сразу в карман. Потом, через пару дней, потеряю где-то. Жалко. Такая полезная была. А каской копать невозможно. Края скруглённые, она не копает, а гладит землю. Только если как совок, но много не начерпаешь. Банка консервная – вот лучший инструмент. Шомполом рыхлишь, банкой выбрасываешь. Руками – если совсем прижмёт.

Война – это грязь. На дне окопа жижа, месиво из