Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

Доходим до землянки на опушке. Там уже стоит «буханка» – уазик с помятой крышей, видавший виды. Рядом суетятся санитары, загружают раненых.

– Тяжёлого сюда! – кричат.

Меня подхватывают, затаскивают в машину. Внутри уже шестеро таких же, как я, перевязанных кое-как, кто во что. У кого-то течёт кровь, прямо на полу лужица собирается.

– Зажми! – орёт один другому. – Сильнее жми!

Пельмень залезает следом, суёт мне в руки рюкзак.

– Держи. Там твои вещи.

– Береги себя, – говорю я.

– Свидимся, – отвечает он.

И выпрыгивает.

Машина трогается, и я вижу в последний раз его фигуру, освещённую луной. Стоит, смотрит вслед. Машет рукой. Я машу в ответ. Больше мы не свидимся.

Через три дня, когда я уже лежал в госпитале, пришла весточка. Пельмень погиб. Рванул легко – у него было ранение, лёгкое, почти царапина. Но он, дурак, взял больше боекомплекта. Он же пулемётчик, ему патронов много надо. Набрал столько, что пацаны говорили: думали, он по колено в землю уйдёт. И на марше, через пару километров, сердце не выдержало. Умер на бегу. Просто упал и не встал. Вот тебе и Дворцовый мост. Вот тебе и коньяк. Я лежал и смотрел в потолок. И думал: почему он, а не я? Почему лёгкое ранение, а не тяжёлое? Почему сердце, а не мина? Ответа нет.

Часть вторая

Дорога

«Буханка» несёт меня в сторону Луганска. Водила, похоже, знает здесь каждую кочку. Мы прыгаем по буеракам, по полям, по каким-то просёлкам. Без света – только фары, и те выключены. Как он ориентируется – ума не приложу. Может, по звёздам, может, по запаху, может, просто по памяти, которая у водителей на войне заменяет все навигаторы. Внутри нас семеро. Раненые, перевязанные, стонущие. Кто-то тихо плачет, кто-то матерится, кто-то просто молчит и смотрит в одну точку. У меня нога затекла совсем, не чувствую её ниже колена. Но это даже хорошо – не больно. Едем часа три. Наконец останавливаемся. Распахиваются дверцы, и мы видим: девятиэтажка. Обычный жилой дом, каких тысячи в любом городе. Только в окнах свет, и у подъезда суетятся люди в белых халатах поверх камуфляжа.

– Федеральный госпиталь, – объясняет санитар. – Выгружаемся.

Выгружаемся. Кого-то на носилках, кто-то сам идёт, хромает. Я ковыляю, опираясь на плечо санитара. Внутри – хаос. Вестибюль, коридоры – всё забито людьми. Раненые сидят на полу, на скамейках, на подоконниках. Грязные, в крови, перевязанные кое-как. Кто-то громко рассказывает, жестикулирует – адреналин прёт. Я присаживаюсь на корточки у стены. Рядом со мной присаживается маленький коренастый боец. У него лицо в саже, глаза горят.

– А я, понимаешь, – рассказывает он соседу, – с двух пулемётов! С двух рук! Как Рембо! Они лезут, а я их – тра-та-та! Одним левых, правым правых!

Он размахивает руками, изображая стрельбу. Сосед кивает, слушает. А я смотрю на этого «Рембо» и замечаю: у него бушлат мокрый сбоку, и кровь капает на пол. Кап, кап, кап.

– Слышь, – говорю я ему, – у тебя кровь течёт.

Он смотрит на свой бок, удивляется:

– О, а я и не заметил!

Подходит санитар, уводит его на перевязку. «Рембо» уходит, продолжая рассказывать про два пулемёта. В углу сидят двое. Перевязаны так, что лиц не видно – одни глаза. Тяжёлые, видно сразу. Молчат. Только смотрят перед собой.

Рядом с ними ещё один, помоложе, раскачивается взад-вперёд и бормочет:

– Я подбит, но не уничтожен… я подбит, но не уничтожен…

Слова из какой-то песни, кажется. Или из фильма. Он повторяет их как мантру, как молитву. А в другом углу – группа бородатых. Здоровых, чистых, прямо как с экрана. Сидят на стульях, что-то щебечут, обсуждают. От них пахнет парфюмом. От нас – не пойми чем: кровью, порохом, грязью, потом. Я смотрю на них и думаю: война разная. Кому-то воевать, кому-то щебетать.

– Гвоздь! – зовут меня. – На перевязку!

Иду, хромая. В перевязочной – яркий свет, белые простыни. Санитар срезает мои повязки, жгуты, штанину режет. Нога открывается – чёрная, страшная, ниже колена неживая.

Подходит хирург. Трогает ногу:

– Чувствуешь?

– Нет.

– А здесь?

– Нет.

– Понятно. Готовьте на ампутацию.

У меня сердце падает куда-то в пятки.

– Как ампутацию? – спрашиваю. – Совсем?

– Без вариантов, – отвечает он. – Нога неживая. Операционная занята, ждите в коридоре.

Меня выводят обратно. Сажают на скамейку. Я сижу и думаю: ампутация. Нет ноги. А дальше что? Инвалид, протез, жизнь… И вдруг – мысль: а может, и хорошо? Надоело воевать. Ногу отрежут – и домой. И так хорошо. Живой ведь. Сижу, смотрю в стену. Вокруг суета, бегают санитары, кого-то несут, кого-то уводят. А я сижу и смотрю. Уже смирился, уже принял. И вдруг из-за угла вылетает наш медик. Пилюлькин. Позывной такой. Маленький, юркий, с вечно взлохмаченными волосами.

– Гвоздь! Ты чего здесь? – орёт он.

– Ампутацию жду, – отвечаю.

– Какую ампутацию, на хрен?! – Он хватает меня за руку, тащит куда-то. – Пошли со мной!

– Куда?

– В «Валидол»! Там разберутся!

Я ковыляю за ним, ничего не понимая. Пилюлькин тащит меня к выходу, грузит в другую машину.

– Едем, – говорит. – Тут недалеко.

Едем минут сорок, может, час. Приезжаем в какой-то посёлок, к обычному дому. Большой, двухэтажный, с палисадником.

– «Валидол», – объявляет Пилюлькин. – Местный санаторий для лёгких раненых.

Заходим. Внутри – прихожая, стол, светильник, шкаф медицинский. В комнатах – наспех сколоченные нары, но чисто, тепло, уютно. Пахнет борщом. В одной комнате связисты сидят, в другой – медики. Нас ведут в палату, где уже лежат четверо таких же, как я, – перевязанных, но живых. Меня укладывают на нары. Приходит врач, осматривает ногу, качает головой:

– Хорошо, что привезли. Будем спасать.

Делают новую перевязку, ставят дренажи, накладывают шину на всю ногу. Дают обезбол – и я вырубаюсь. Сплю почти сутки. Просыпаюсь – нога на месте. Чёрная, страшная, но моя. И даже начинает что-то чувствовать. Покалывает, зудит.

– Жить будешь, – говорит старшина-медик, заглядывая в палату. – И нога твоя тоже.

Часть третья

«Валидол»

Утром оглядываюсь. Дом как дом. Обычный гражданский, только приспособленный под госпиталь. В коридоре – ящики с гуманитаркой вдоль стен. Печенье, сгущёнка, тушёнка, конфеты. Бери – не хочу.

Старшина выдаёт простыни, нательное бельё. Говорит строго:

– Смотри, не раскидывай. Если потеряешь – второй не дам. Воевать некому будет, понимать надо.

– Понимаю, – киваю.

В доме есть всё. Ванная с душем – горячая вода! Стиральная машина – закинул форму, через час достал чистую. Кухня с плитой – хочешь готовь, хочешь пайки ешь. Я стою посреди кухни и не верю своим глазам. Газ горит синим пламенем, как дома. Кастрюли, сковородки, даже специи какие-то есть.

– Не торопись выздоравливать, – говорит мне один из лежащих, позывной Док (он до войны врачом был, теперь здесь за старшего). – Умереть всегда успеешь. А здесь – рай.

Раненый рай. Он прав.

А ещё здесь есть телевизор – старенький, ящик на ножках, стоит в общей комнате. Ловит несколько каналов: федеральные, те, что крутят новости и старые фильмы. Вечером мы собираемся вокруг него, как когда-то