Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

в детстве вокруг голубого экрана. Смотрим новости. Там говорят про успехи, про победы, про то, как хорошо идёт дело. Мы сидим, перевязанные, в пижамах (кто-то раздобыл настоящие пижамы, наверное, из той же гуманитарки) и смотрим. Иногда кто-то хмыкнет, иногда усмехнётся.

– Красиво рассказывают, – говорит Док. – Прямо как в кино.

– Ага, – отвечает кто-то. – Только в кино кровь ненастоящая.

Но телевизор – это связь с миром, с той, другой жизнью, где нет войны, где люди ходят на работу, ссорятся, мирятся, празднуют. Мы смотрим и вспоминаем, что мы тоже когда-то были людьми. Первые два дня я только сплю и перевязываюсь. Нога на второй день начинает менять цвет. Чёрное уходит, появляется что-то розовое, живое. Через дренажи льётся жидкость, но врач говорит, что так и надо. Значит, организм борется. На третий день понимаю: спасли. Нога будет жить. В «Валидоле» все с лёгкими ранениями. Кому руку задело, кому ногу, кому осколок в мягкие ткани. Те, кто по-настоящему тяжёлый, здесь не задерживаются – их дальше, в Луганск или в Россию. А мы – лёгкие, почти курортники.

Через неделю я уже хожу по дому, хромая, но без костылей. Помогаю на кухне. Там стоит настоящая плита, и мы готовим. Кто-то из пацанов притащил муку, кто-то – яйца (откуда – лучше не спрашивать). Я вспоминаю, как бабушка учила меня тесто месить, и начинаю колдовать. Пирожки из паштета. Звучит дико, но на войне всё дико. Паштет у нас был в пайках, мягкий, в тюбиках, как зубная паста. Я смешал его с тушёнкой, добавил специй, и получилась начинка. Тесто – из муки, воды и соли. Жарили на сковороде. Пахло на весь дом. Командиры, которые приехали с проверкой, зашли на запах. Стоят, смотрят, как мы едим.

– Ну-ка, дайте попробовать, – говорит один.

Мы даём. Они едят, мычат от удовольствия.

– Хорошо живёте, – говорят. – Прямо санаторий.

– А то, – отвечаем. – «Валидол», он такой.

Однажды вечером сидим у телевизора. Показывают концерт ко Дню защитника Отечества. Артисты поют, пляшут, зрители в зале хлопают. Всё красиво, празднично. И вдруг – вой сирены. Мы все замираем. В телевизоре продолжается концерт, а в реальности – тревога.

– Твою мать, – говорит Док. – И здесь достают.

Тревоги в «Валидоле» случались регулярно. Где-то рядом работали диверсионные группы, и даже госпиталь не был гарантией безопасности. Мы спускались в подвал – маленький, тесный, заваленный какими-то ящиками. Сидели там, слушали, как где-то далеко ухает.

– А говорят, тыл, – ворчал кто-то. – Какой же это тыл, если прилетает?

– Ближе к передку, ближе к Баху, – отвечал Док. – Тут везде передок.

Через полчаса отбой. Мы поднимались, снова включали телевизор. Концерт уже закончился, шёл старый фильм. «В бой идут одни «Старики». Мы смотрели и молчали.

В «Валидоле» была одна странная особенность – полное отсутствие связи с внешним миром. Телефоны отбирали при входе. Строго-настрого. Говорили: по сигналу прилетит. Засекут – и тогда погибнут многие. Мы верили. Потому что знали: так оно и есть. У Дока был помощник, позывной Шуруп. Молодой парень, лет двадцати пяти, толковый, всегда при деле. И вот однажды я заметил у него на руке странную повязку. Свежую, прямо только что сделанную. И пальца на руке не хватало – фаланги.

– Что случилось? – спросил я у Дока.

Тот усмехнулся, оглянулся, понизил голос:

– За телефон. Пытался звякнуть домой. Поймали.

– И что, сразу палец?

– А ты думал? Здесь не шутят. Сигнал засекут – и всё. Мы тут все ляжем. Так что… – Док сделал многозначительную паузу, – педагогика.

Я посмотрел на Шурупа. Он сидел в углу, перебирал какие-то бумаги, и вид у него был совершенно обычный. Как будто, так и надо. Как будто не палец потерял, а так, царапину получил.

– Не переживай, – сказал Док. – Бывает. Главное, живой. И другие живы.

Я кивнул. Что тут скажешь? Война. Потом я узнал подробности этой истории. Шуруп, оказывается, не в первый раз пытался. Ему уже делали предупреждение – устное, по-хорошему. Но он, дурак, не унялся. Нашёл где-то старенькую «Нокиа», зарядил её, залез в подвал и попытался позвонить жене. Мол, соскучился. А жена, говорят, тоже глупая оказалась – обрадовалась, начала рассказывать, где они, что делают. Хорошо, наши перехватили. Быстро.

– Если бы не перехватили, – говорил Док, – хана бы нам всем. Тут же пеленгуют. И прилетит.

Шурупа вызвали «на ковёр». Что там было – никто не знает. Но вышел он оттуда уже с перевязанной рукой. И молчал. Ни слова больше о телефоне.

– Теперь будет тихо, – сказал Док. – Наука.

Я смотрел на Шурупа и думал: а ведь правда. Будет тихо. Потому что палец – это наглядно. Это лучше любой подписки о невыезде. В «Валидоле» время текло по-другому. Не так, как на передке, где минута – вечность, и не так, как на гражданке, где дни мелькают. Здесь оно тянулось медленно, но уютно. Как в детстве, когда летом каникулы и впереди целая вечность. Мы спали, ели, перевязывались, разговаривали. Кто-то играл в карты, кто-то читал, кто-то просто лежал и смотрел в потолок. Иногда смотрели телевизор. Иногда сидели на кухне, пили чай, травили байки. Иногда – по тревоге бежали в подвал. Док говорил: «Не торопитесь. Война никуда не денется. А здесь – дом». Через две недели мне объявляют: выписывают. Нога зажила, швы сняли, хожу почти нормально. Пора обратно. Я собираю вещи. В рюкзак кладу пайки, сигареты, открытку от Любы с Тузиком. Подхожу к Шурупу, протягиваю руку.

– Бывай, – говорю.

Он пожимает. Рука тёплая, живая. Без одной фаланги, но живая.

– Смотри там, – говорит. – Не звони никуда.

– Не буду, – отвечаю.

Выхожу на крыльцо. Пацаны провожают. Кто-то хлопает по плечу, кто-то жмёт руку.

– Возвращайся, – говорят.

– Вернусь, – отвечаю.

Сажусь в машину. Она трогается, «Валидол» уплывает назад.

Я смотрю на этот дом, где меня спасли, где я две недели был почти дома, где пахло пирожками и детскими открытками, где по ночам выли сирены, а днём показывали старые фильмы. И думаю о Пельмене. О том, как он смеялся. О том, как сказал: «Свидимся». Не свиделись. Но я жив. И нога моя жива. И где-то там, в тылу, Люба с Тузиком ждут, чтобы я вернулся. Вернусь. Обязательно.

Эпилог

А открытку я храню, немного помятую, но целую. Я достал её, посмотрел на кривую собаку, на корявые буквы. «Меня зовут Люба. У меня есть собака Тузик. Мы тебя любим. Возвращайся живой». Я вернулся. Спасибо, Люба. Спасибо, Тузик. И спасибо тебе, Пельмень. За то, что был. За то, что смеялся. За то, что жгут наложил. Мы не выпили коньяк на Дворцовом. Но я каждый Новый год ставлю на стол лишнюю рюмку. За тебя. И за Шурупа. Который теперь без фаланги, но живой. И за всех, кто был в «Валидоле». Кто выжил. И кто не