Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

которое там. И они никогда не совпадают. Иногда мне снится тот час, четыре утра. Я выхожу из окопа, сажусь на ящик, смотрю на небо. Тишина. Ни выстрелов, ни взрывов, ни криков. Только птицы, только ветер, только рассвет. И я знаю, что через час всё начнётся снова. Но этот час – мой. Я могу дышать, могу думать, могу просто сидеть и смотреть. Просыпаюсь – и долго лежу, глядя в потолок. За окном шумит город, гудят машины, где-то лает собака. Война далеко. А этот час – всё ещё со мной.

Перед отъездом я был в «Гайке». Проездом. Решил зайти. ДК стоял на месте, только ещё больше обветшал. Внутри было пусто: ни стульев, ни столов, ни людей. Только сцена, заваленная хламом.

Я подошёл к тому месту, где лежала гора часов. Ничего не осталось. Кто-то убрал, выкинул, забрал. Только пыль и следы от ящиков. Я постоял, постоял и пошёл к выходу. На улице ярко светило солнце. Лето. Тепло. Мирная жизнь. А в ушах всё ещё тикали те часы. Карася. Мои подаренные. Которые принесли смерть.

Я часто думаю: что такое время на войне? Может, это просто способ не сойти с ума. Мы измеряем минуты, часы, дни, чтобы создать иллюзию порядка в полном хаосе. Мы считаем проценты выживаемости, чтобы обмануть смерть. Мы верим в приметы про часы, чтобы найти хоть какую-то закономерность в том, где закономерности нет. А может, время на войне – это просто жизнь. Сжатая до предела, концентрированная, настоящая. Та, которую начинаешь ценить только тогда, когда её остаётся мало.

Мои часы показывают семь вечера. Гражданское время. Пора ужинать, смотреть новости, ложиться спать. А там, в моей памяти, сейчас четыре утра. Тишина. Рассвет. И я сижу на ящике и курю, глядя на розовеющее небо. И знаю, что через час начнётся война. Часы Карася я так и не нашёл. Может, остались там, на сцене. Может, кто-то забрал, не зная истории. Может, до сих пор тикают на чьём-то запястье, отсчитывая чужое время. Я надеюсь, что тот, кто их надел, знает примету. Или не надевает.

Крещение

Часть первая

Нить

Подъём в четыре утра. Ещё темно, хоть глаз выколи. Луна висит над лесом, как дежурный фонарь, но света от неё – только силуэты различать. Мы идём по лесополосе след в след, как первобытные охотники. Только вместо копий – автоматы, вместо мамонтов – неизвестность. Полная выкладка. Весь боекомплект с собой. Рюкзак ломит плечи, бронежилет сдавливает грудь так, что дышится с присвистом. Но это привычно. За полтора месяца привык ко всему. Впереди Пельмень. Я за ним, стараюсь ступать точно в его следы. Так учили: если и мина, то хоть не всем сразу. Тишина. Только снег поскрипывает под ногами, да листва, присыпанная первым снежком, шуршит, как будто что-то нашептывает. Луна вышла из-за облака, и стало светлее. Я смотрю вперёд и вдруг вижу: между деревьев тонкая нитка. Тонкая, как паутина, тянется от ветки к ветке, переливается в лунном свете. Внутри всё холодеет. Растяжка!

Я замираю на месте. Пельмень, почувствовав, что я остановился, тоже замирает. Мы стоим статуями, боясь дышать.

– Чего? – шепчет Пельмень.

– Растяжка, – шепчу в ответ. – Впереди.

Присматриваюсь внимательнее. Что-то не то. Нитка тянется от дерева к дереву, но слишком высоко. И как-то неровно, не по-военному.

– Погоди, – говорю и делаю шаг в сторону. Приглядываюсь и вижу: это нитка от нашей же разгрузки. У кого-то из впереди идущих, видно, зацепилась за ветку, и теперь тянется за ним, как путеводная нить. Вязаная такая нитка, из тех, что распускаются, если зацепить.

– Твою мать, – выдыхаю я. – Это наше.

Пельмень подходит, смотрит.

– А я уж думал, всё, – говорит он. – Прощай, молодость.

– Рано прощаешься.

Мы идём дальше. Лесополоса вся пронизана такими нитями. Они тянутся на сотни метров, целые гирлянды, и в лунном свете кажутся паутиной, в которую мы попали. А на самом деле – просто следы нашего же прохода. Разгрузки трутся о ветки, нитки цепляются и тянутся, как указатели. Хоть по ним обратно иди. Идём дальше. Тишина стоит такая, что уши закладывает. Только наши шаги: хруст снега, шорох листвы, дыхание. И вдруг – поганое чувство. Как будто навозная муха на лицо села. Такое предчувствие, когда понимаешь: сейчас будет. Я поднимаю голову и вижу: в небе, над нами, замерла «птичка». Дрон. Висит и молчит.

– Вижу, – шепчу Пельменю.

Он тоже смотрит.

– Поздно, – говорит.

И точно. Слышны вылеты. Характерный хлопок миномёта, потом второй, третий. Где-то недалеко.

– Ложись!

Мы падаем в снег. Сверху свист, разрывы. Мины ложатся рядом, ближе, ещё ближе. Земля вздрагивает. Вспышка. Столб искр, как большой бенгальский огонь, только размером с дом. Меня осыпает комьями мёрзлой земли. Лес в одну секунду преображается. Из сказочного, залитого лунным светом, он становится адом. Вспышки, грохот, крики. Кто-то орёт: «Санитара!» Кто-то матерится длинно и витиевато.

Я вжимаюсь в землю, пытаясь стать как можно меньше. Надо мной свистит, ухает, взрывается. И вдруг – резкая боль под коленом. Как будто ножом полоснули. Остро, неожиданно, до тошноты. Я даже не сразу понимаю, что это. Потом доходит: ранили. Я трогаю рукой под коленом. Липкое, тёплое. Подношу руку к глазам – кровь. И не просто кровь, а хлещет, как из фонтана.

– Пельмень! – кричу. – Я трёхсотый, кажется!

Он подползает ко мне. Смотрит на ногу. Штанина уже насквозь мокрая, кровь течёт в берцы, хлюпает.

– Подколенная артерия, – говорит он спокойно, как будто всю жизнь этим занимался. – Задело. Терпи.

Он быстро снимает с себя жгут, потом с меня ещё один. Накручивает один выше колена, другой ниже, затягивает до дури. Я чувствую, как нога немеет, холодеет.

– Больно?

– От жгутов больно, – отвечаю. – А так нет.

– Это хорошо. Значит, правильно затянул.

Он перевязывает рану поверх жгутов, накладывает давящую повязку. Всё быстро, чётко, как в учебке учили. Даже не верится, что это тот самый Пельмень, который вечно шутит и ржёт над всем.

– Встать сможешь? – спрашивает он.

– Попробую.

Он помогает мне подняться. Нога слушается плохо – затекла от жгутов, но идти можно. Хромаю, опираясь на него.

– Пошли, – говорит он. – Тут недалеко.

В темноте уже кто-то докладывает по рации:

– У нас трёхсотый. Тяжёлый. Выходим на точку.

Мы ковыляем по лесополосе. Я хромаю, матерясь сквозь зубы. Пельмень поддерживает.

– Слушай, – говорю я ему, – пока я в госпитале, ты никуда не лезь. Понял? Дурная голова ногам покоя не даёт.

– Это ты про кого? – усмехается он.

– Про тебя. Молодой, горячий. У тебя сила, у меня голова. Нам вместе надо быть. Понял?

– Понял, – кивает он. – Не лезь, значит.

– Ага.

– А ты не помрёшь там?

– Не дождёшься.

Он смеётся. У него смех такой заразительный, как в кино. Когда он смеётся, все вокруг начинают улыбаться, даже если не смешно. Вот и сейчас – улыбаюсь, хотя нога болит и кровь всё