Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

вжавшись в стенки, и слушали, как сверху сыплется железо. Карась был в соседнем окопе, метрах в трёх от меня. Я видел его краем глаза – он тоже сидел, пригнувшись, прижимал автомат к груди. Потом прилетело. Я не видел, как именно. Просто взрыв, комья земли, мат, крики. А когда дым рассеялся, я увидел Карася. Он лежал на бруствере, неестественно выгнувшись. Рука была поднята вверх, будто он хотел что-то сказать или показать. И на этой руке, на запястье, блестели мои часы. Те самые. Чёрный пластик, белый циферблат. Он лежал так, в трёх метрах от меня. И часы тикали. Я слышал, как они тикают. Или мне казалось. После этого я узнал про примету.

– Часы чужие брать нельзя, – сказал мне Леший, когда я рассказал ему эту историю. – Никогда. Вообще. Табу.

– Почему?

– А хрен его знает. Но работает. Видел, сколько их навалом там, где морг?

Я не видел, но слышал.

В «Гайке», в том самом ДК с ёлкой, за стенкой был морг. Туда свозили двухсотых – и наших, и хохлов, всех подряд. Сначала опознавали, потом в пакеты, потом дальше. И там, на сцене, куда складывали вещи погибших, часам было отведено особое место. Они лежали горой. Наручные, карманные, командирские, электронные, дешёвые пластиковые и дорогие золотые. Их не брал никто. Даже мародёры, которые втихаря таскали всё, что плохо лежит, к часам не прикасались. Обходили стороной, как зачумлённые. Потому что знали: часы помнят своего хозяина. И нового не примут.

Я потом часто думал о Карасе. О том, как он лежал с поднятой рукой, и часы тикали. О том, что я подарил ему смерть. Или не я, а просто совпадение. Или примета работает, потому что в неё верят. Я не знаю. Но с тех пор я свои часы никому не давал. Даже посмотреть. Даже на минуточку. Лежат на запястье – и пусть лежат.

На «Гайке» я видел эту гору часов. Сцена, на которой когда-то, наверное, выступали местные таланты, пели песни, читали стихи, теперь была завалена человеческими останками. Не телами – вещами. Рюкзаки, куртки, берцы, жетоны, фотографии, письма, иконы, крестики и часы. Они лежали отдельной кучей. Стеклянные циферблаты тускло поблёскивали в свете единственной лампочки. Стрелки на многих остановились. На каких-то в момент смерти, на каких-то позже, когда села батарейка. Я смотрел на них и думал: сколько же времени здесь остановилось? Сколько жизней оборвалось? Сколько судеб? Чьи-то руки сняли эти часы с остывших запястий и сложили сюда. И теперь они лежат, ждут. Чего? Неизвестно. Никто их не брал. Я стоял и смотрел. Рядом стоял Леший.

– Смотри, – сказал он. – Видишь, сколько их?

– Вижу.

– А знаешь, почему не берут?

– Почему?

– Потому что время на них – мёртвое. Оно остановилось вместе с хозяином. Если наденешь – оно передастся тебе. Будешь ходить с мёртвым временем. А это – верная смерть.

– Суеверие, – сказал я.

– Может, и суеверие. Но ты Карася помнишь?

Я помнил. Отошёл от сцены. Больше никогда не подходил.

Часть четвёртая

Четыре часа утра

На войне было одно странное время. Четыре часа утра. С четырёх до пяти каждый день наступала тишина. Полная, абсолютная, как будто войны не было вовсе. Артиллерия замолкала, миномёты отдыхали, снайперы убирали винтовки. Даже дроны, кажется, улетали спать. Почему так – никто не знал. Может, договорённость какая-то негласная. Может, просто уставали все. Может, технику обслуживали, перезаряжали, отдыхали. Но этот час был святым. В этот час можно было вылезти из окопа. До этого – ни-ни. Голову высунешь – снимут. А тут – можно. Мы ходили, разминали ноги, собирали тела, убирали позиции. Кто-то таскал ветки, чтобы укрепить блиндаж. Кто-то выносил раненых в укрытие. Кто-то просто садился на бруствер и курил, глядя на небо. Небо на рассвете было особенным. Сначала чёрное, потом синее, потом розовое, потом золотое. И тишина. Такая тишина, что звенит в ушах.

Я любил этот час. Выходил, садился на какой-нибудь ящик, смотрел на восток. Думал о доме. О том, что там сейчас тоже утро, только другое. Люди просыпаются, пьют кофе, собираются на работу. А здесь – тишина и смерть. Но в эту тишину верилось, что всё будет хорошо. Что я вернусь. Что этот час – знак. Что есть какой-то высший порядок, который даже войну останавливает на шестьдесят минут. Однажды в этот час я увидел, как наши и хохлы собирают тела. Нейтралка. Между позициями. Там лежали трупы – наши, их, уже чёрные, раздувшиеся, страшные. И те и другие выходили, подходили, забирали своих. Не стреляли. Не кричали. Даже не смотрели друг на друга. Просто делали своё дело. Я смотрел и думал: вот она, правда войны. Там, где стреляют, – одно. А здесь, где собирают мёртвых, – совсем другое. Здесь они не враги. Здесь они просто люди, которые хоронят людей. Ровно в пять всё начиналось сначала. Первая мина, первый выстрел, первый взрыв. Война просыпалась, потягивалась и принималась за своё чёрное дело. Мы ныряли в окопы, и снова начинался отсчёт. Минуты, часы, дни. Снова страх, снова адреналин, снова молитвы. А четыре часа утра оставались в памяти как островок покоя. Как доказательство того, что даже в аду бывает перекур.

Часть пятая

Время после

Я вернулся домой через полгода. Гражданское время встретило меня равнодушно. Оно текло, как текло всегда, не сжимаясь и не растягиваясь. Минуты были минутами, часы – часами. Никакой магии.

Я смотрел на часы на стене и не мог понять: почему они так медленно идут? Или быстро? Я уже не различал. Первое время я всё время смотрел на запястье. Там, где были часы. Те самые, мои, которые я не подарил, не потерял, не разбил. Я носил их и дома, пока они не сломались. Просто встали однажды и всё.

Я отнёс их в мастерскую. Часовщик посмотрел, покрутил, сказал:

– Механизм умер. Насовсем.

– Починить можно?

– Можно. Но смысл? Купите новые. Дешевле выйдет.

Я купил новые. Но старые не выбросил. Лежат в ящике стола. Иногда достаю, смотрю на стрелки, застывшие на одиннадцати двадцати трёх. Время, когда они остановились. Может, это время моей смерти, которая не случилась. Может, время кого-то другого. Не знаю. На гражданке я пытался объяснить знакомым про время на войне.

– Понимаешь, минута под обстрелом – это очень долго.

Они кивали, но я видел: не понимают. Для них минута – это минута. Заварить чай, посмотреть ролик в интернете, дойти до метро.

– А час – это вечность, – продолжал я. – За час можно всю жизнь перебрать.

Они смотрели на меня с жалостью. Наверное, думали: контуженый.

Может, и контуженый. Может, война навсегда изменила моё восприятие времени. Я теперь живу в двух временах сразу – в том, которое здесь, и в том,