Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

– со своим звуком, со своей траекторией. За час можно перебрать все молитвы, которые знаешь: «Отче наш», «Богородице Дево», «Символ веры», «Живые помощи» – если знаешь. Я, например, знал только «Отче наш» и то вполовину. Но за час выучил всё. И ещё несколько раз повторил. Здесь атеистов нет. Я видел людей, которые на гражданке смеялись над попами, а здесь, в окопе, крестились с таким усердием, что пальцы белели. Я сам, выросший в неверующей семье, ловил себя на том, что шепчу: «Господи, сохрани, Господи, помилуй, Господи, пронеси». Почему-то на передке никто не вспоминал о разуме, о науке, о прогрессе. Там, где смерть ходит рядом, остаётся только одно – вера. Истово, до крови на лбу, до судорог в пальцах.

Священников на передке не было. Они были где-то там, в чистых блиндажах, похожих на квартиры: с иконами, с лампадами, с тёплыми спальниками. Они «окормляли» – так это называлось. Приезжали раз в неделю, кропили святой водой, раздавали крестики и уезжали обратно в тепло. Я не судья им. Может, так и надо. Может, им нельзя под пули. Но я вспоминал фильмы о войне, где священники шли с солдатами в атаку, где они исповедовали умирающих прямо под огнём, где они сами брали в руки оружие, когда было совсем плохо. Наверное, те священники были из другого теста. А эти строили храмы на освобождённых территориях. Тоже дело, конечно. Храм – это хорошо. Но храм под пулями, в окопе, в душе человека – он, наверное, важнее, чем каменный. Впрочем, я не судья. Каждый делает своё дело.

День на передовой – это вечность. Прожил день – уже герой. Тебе фартануло. Потому что средняя жизнь штурмовика на переднем крае – три-четыре дня. Дальше либо двести, либо триста. Редко кто задерживался дольше. Я знал пацанов, которые приходили и уходили: одни – ногами вперёд, другие – на носи́лках, третьи – сами, если повезло. И каждый день был как маленькая жизнь. Утром ты просыпаешься – уже хорошо. Проверяешь оружие – уже дело. Завтракаешь сухим пайком – уже праздник. А дальше – как пойдёт. Может, обстрел, может, тишина, может, выход на позиции. И каждый час ты считаешь про себя, в уме, как мантру: час прошёл – слава богу. Ещё час – спасибо. Третий – Господи, пронеси.

Самое странное время – последний день перед дембелем. Тебе уже выдали награды, тебе уже выдали гражданскую одежду, тебя уже построили и сказали: «Завтра в семь утра машина, не проспи». Ты уже мысленно дома, уже видишь родных, уже планируешь, как будешь спать на нормальной кровати, есть нормальную еду, ходить в душ каждый день, а отправка только завтра. И ты знаешь особенности военного времени: знаешь, что могут поднять по тревоге, что могут отправить в бой, даже если у тебя вещи собраны. Что приказ есть приказ, и никто не будет смотреть на твои планы. Этот день тянется бесконечно. Он похож на день на передке: та же неизвестность, то же ожидание, то же чувство, что всё может кончиться в любую секунду. Только там, на передке, ты воюешь, а здесь – просто ждёшь. И это ожидание хуже любого боя. Я сидел на нарах, смотрел на свои вещи, перебирал их, снова складывал. Смотрел на часы каждые пять минут. Время, как назло, застыло: минута длилась час, час – сутки, сутки – вечность. А за окном стреляли. Где-то там, в темноте, умирали люди. А я сидел и ждал: ждал, когда кончится этот день, ждал, когда наступит завтра, ждал, когда я наконец поверю, что выжил.

Часть вторая

Теория вероятности

Я много думал о смерти. Не потому, что был философом, а потому что это была самая практическая тема. Когда каждый десятый не возвращается, волей-неволей начинаешь считать. Я разработал целую систему. Вот мы приехали. Тридцать человек. В первый день погиб один – шансы упали. Прошло десять дней – ещё двое. Статистика работала неумолимо, как часы. Я мог в любой момент сказать каждому, сколько у него процентов на жизнь.

– Слышь, Гвоздь, – подходил ко мне кто-нибудь, – а сколько у меня?

Я смотрел на календарь, считал в уме и выдавал. Вот моя формула была примерно такой: Первый месяц – шансы высокие. Зелёные, необстрелянные, нас берегли. Процентов девяносто пять. Второй месяц – уже хуже. Втянулись, начали ходить на задания. Процентов восемьдесят. Третий месяц – пик смертности. Кто должен был погибнуть – погибал именно здесь. Процентов шестьдесят. Четвёртый месяц – если выжил, шансы росли. Опыт, осторожность, везение. Процентов семьдесят. Пятый – восемьдесят. Шестой – девяносто. Но это была теория. Практика каждый раз вносила коррективы.

Однажды я сказал одному пацану, позывной Стриж:

– Сто десять дней. У тебя тридцать процентов.

Он посмотрел на меня странно, усмехнулся:

– А если я в госпиталь попаду?

– Тогда пересчитаем.

Он попал в госпиталь. Вернулся. Я пересчитал.

– Сто сорок. Сорок пять процентов.

– Растём, – сказал он.

Он погиб через неделю. На растяжке. Я перестал считать вслух. Но про себя считал всегда.

Это было как игра. Как пасьянс, который раскладываешь, чтобы убить время. Только ставки были настоящие.

Девяносто дней – двадцать процентов.

Сто – двадцать пять.

Сто десять – тридцать.

Сто двадцать – тридцать пять.

Сто тридцать – сорок.

Сто сорок – сорок пять.

Сто пятьдесят – пятьдесят.

После ста пятидесяти дней шансы росли быстрее. Если ты протянул так долго, значит, ты либо очень осторожный, либо очень везучий, либо просто неубиваемый. Я дошёл до ста восьмидесяти. Было ранение, госпиталь, дембель. По моим расчётам, когда меня ранило, у меня было шестьдесят три процента. Шестьдесят три – это много. Но и не сто.

Часть третья

Часы

Всё началось с часов. Обычных пластиковых часов, какие выдавали в конторе. Чёрный корпус, белый циферблат, ремешок – дешёвка, но надёжная. На войне такие нужны: чтобы знать, когда на фишку, когда смена, когда артподготовка, когда можно расслабиться. Они валялись у меня в рюкзаке. Откуда взялись – не помню. Может, выдали лишние, может, кто-то оставил, может, сам взял про запас. Лежали и лежали. А рядом со мной в окопе сидел пацан, позывной Карась. Молодой, весёлый, вечно улыбающийся. Часов у него не было – потерял где-то, или разбились, или украли. Он всё время спрашивал:

– Гвоздь, сколько времени?

Я смотрел на свои, отвечал. Но видно было, что ему неудобно всё время спрашивать.

– На, – сказал я однажды и протянул ему те, запасные. – Носи. У меня есть.

Карась обрадовался. Надел сразу, покрутил рукой, полюбовался. Чёрный пластик блестел на его запястье, как дорогой «Ролекс».

– Спасибо, Гвоздь! – сказал он. – Век помнить буду.

Я махнул рукой. Подумаешь, часы.

На следующий день был обстрел. Миномёты работали плотно, как никогда. Мы сидели в окопах,