Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

думал, он про пафос. Про высокие материи. А он про это. Про то, как ты сбрасываешь всё лишнее и остаёшься голым – без вещей, без прошлого, без иллюзий. И тогда ты видишь того, кто бежит рядом. И понимаешь: он – это ты. Ты – это он. Если он упадёт – ты его поднимешь. Если ты упадёшь – он тебя поднимет. Потому что вместе вы – сила. Поодиночке – смерть. Мы бежим. Впереди показался какой-то овраг, потом блиндажи, потом окопы. Кто-то машет фонариком, кричит: «Сюда! Скорее!» Последний рывок. Я падаю в окоп, прямо на кого-то, кто уже там. Лежу, дышу, не могу пошевелиться.

Рядом Леший докладывает по рации:

– Группа на месте. Потери: двое двести, один триста, остальные… остальные живы.

Я смотрю на свои руки. Они дрожат. Смотрю на свои ноги. Они тоже дрожат. Смотрю на тех, кто рядом. Чужие лица, но такие родные. Мы это сделали. Мы дошли.

Ночью, уже в блиндаже, я лежу и думаю. Думаю о Багире. О его двенадцати днях. О детях, об учёбе, о моторе для лодки. Обо всём, что он не успел. Думаю о том парне, которому оторвало ногу. Сидит сейчас где-то, наверное, ждёт эвакуацию. Или уже дождался. Или нет. Думаю о фотографии, которую бросил Тихий. О девушке, которая ждёт, любит, верит. Будет ли она ждать? Узнает ли когда-нибудь, что её фото осталось на той тропе? И думаю о себе. О том, что я сбросил всё. Остался голым – душой, сердцем, памятью. И теперь во мне есть место только для одного: для тех, кто рядом. Для тех, с кем я бежал по этой тропе. Для тех, кто будет прикрывать меня завтра. Для тех, кого я буду прикрывать. Мы братья. Не по крови – по тропе.

Часть четвёртая

Рождение

Под утро я вылезаю из блиндажа. Смотрю назад, туда, откуда мы пришли. Тропа тянется чёрной ниткой через поле, через лесополосу, через снег. Где-то там остались наши вещи, наши фотографии, наши часы, наша прошлая жизнь. Где-то там остался Багира. И тот парень с оторванной ногой. И тот, первый, которого накрыло сразу, – даже без крови.

– Красиво, – говорит кто-то рядом.

Я оборачиваюсь. Пельмень. Стоит, смотрит туда же.

– Что красиво?

– Всё, – говорит он. – И небо, и снег, и эта тропа. Страшно красиво.

Я молчу. Он прав.

Потом мы сидим в блиндаже, греем консервы на сухом горючем. Маленький синий огонёк – как тот, в подвале, на «Гайке». Только теперь мы другие.

– Гвоздь, – говорит Космос, – а помнишь, ты в «Грибах» сгущёнку выкинул? Жалко было?

– Жалко, – отвечаю.

– А сейчас?

– Сейчас – нет. Сейчас я понимаю, что всё это… – я обвожу рукой вокруг, – это не важно. Важно только то, что здесь.

Космос кивает.

– Я тоже много чего выкинул, – говорит он. – И часы, и фотки, и… всё. А теперь думаю: может, оно и правильно. Чтоб новым стать. Чтоб заново родиться.

– Война – второе рождение, – усмехается кто-то из бывалых. – Только крещение огнём.

Днём нам показывают позиции. Передок. Окопы, блиндажи, ходы сообщения. Всё чужое, неуютное, но теперь – наше. Здесь мы будем жить. Здесь будем умирать. Здесь будем побеждать.

Я смотрю на ребят. На Пельменя, на Космоса, на остальных. Они уже не те, что вчера. Другие лица, другие глаза. Спокойнее, жёстче, взрослее. Мы прошли тропу. Мы родились заново. Ночью снова прилетает. Миномёты работают по нашим позициям. Мы сидим в блиндаже, слушаем разрывы. Кто-то считает: раз, два, три… Я не считаю. Я слушаю тишину между разрывами. В этой тишине я слышу голос Багиры:

– Двенадцать дней осталось… всего двенадцать…

Он не дожил. А мы – доживём? Кто знает. Утром командир роты, позывной Хан, обводит нас взглядом.

– Вы дошли, – говорит он. – Это главное. Тропа – это экзамен. Кто его сдал – тот боец. Кто не сдал – того нет.

Он проходит вдоль строя.

– Теперь вы понимаете, что такое братство? – спрашивает он. – Не когда вы вместе пьёте, а когда вы вместе бежите под огнём. Когда вы сбрасываете всё лишнее, потому что лишнее – это смерть. Когда вы готовы отдать последнее, потому что последнее – это жизнь.

Он останавливается напротив меня.

– Ты понял?

– Понял, – отвечаю.

– Что ты понял?

Я смотрю ему в глаза.

– Я понял, что ценна только жизнь. И не своя – чужая. Потому что своя без чужой ничего не стоит.

Хан кивает.

– Молодец. Сдал экзамен.

Вечером мы сидим у блиндажа, курим, смотрим на звёзды. Где-то недалеко гремит – арта работает. Бахмут там, за горизонтом. Мы пойдём туда скоро.

– Гвоздь, – говорит Пельмень, – а ты боишься?

– Нет, – отвечаю. – Уже нет.

– Почему?

– Потому что я уже умер. На той тропе. И родился заново. А два раза не умирают.

Пельмень смеётся.

– Философ ты, Гвоздь.

– Не, просто живой.

Мы молчим. Звёзды светят ярко. Те же самые звёзды, что и в «Грибах», и в «Замке», и на «Шайбе». Только мы теперь другие. Мы стали музыкантами.

Эпилог

Через полгода, уже после Бахмута, после госпиталя, после всего, я проезжал мимо и посмотрел на тропу. Я хотел найти свои вещи. Хотя бы фотографии, хотя бы часы, хотя бы что-то, что напомнило бы о той жизни, которая была до. Я шёл вдоль лесополосы долго. Снег растаял, всё заросло травой. Ничего не осталось: ни банок, ни фотографий, ни часов. Всё сгнило, растаяло, исчезло. Только тропа осталась. Узкая полоска земли, по которой мы бежали. Вспоминаю тот бег, тот ужас, то рождение. И тех, кто не добежал. Багира, двенадцать дней… Мы помним. Мы братья. Навсегда.

Часы

О времени на войне

Часть первая

Время и тишина

На гражданке время было деньгами. Там, в прошлой жизни, я постоянно куда-то спешил: метро, работа, встречи, дедлайны. Минута опоздания могла стоить премии. Час, проведённый в пробке, выводил из себя. Сутки без интернета казались катастрофой. Здесь, в окопе, время стало чем-то совсем другим. Оно могло сжиматься в точку, когда над головой свистит мина, и растягиваться в бесконечность, когда эта мина летит, кажется, целую вечность. Оно не имело ничего общего с теми часами, что висели на стене в моём офисе. Это была другая субстанция – тягучая, вязкая, непредсказуемая. Минута под артобстрелом – это очень много. За минуту можно вспомнить всё: детство, школу, первую любовь, ссору с отцом, несданный экзамен, разбитую коленку в пять лет. За минуту можно перебрать всю жизнь, разложить по полочкам, удивиться, как много ты успел, и понять, как мало на самом деле. За минуту можно умереть. Или не умереть. Прожил минуту – перешёл на следующий этап. Кто-то – нет.

Час под обстрелом – это бесконечность. Я лежал в окопе, прижимаясь к мёрзлой земле, и слушал, как сверху летит «Град». Ракеты уходили куда-то в сторону, но казалось, что они прямо над головой. Каждая