Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

«Тиха украинская ночь». Только ночь эта не тихая. Она грохочет, свистит, взрывается. И луна – как прожектор, который высвечивает нас для тех, кто стреляет. Предательская луна. Предательская, как вся эта война. Я бегу и чувствую, как внутри что-то меняется. Сначала была растерянность. Потом адреналин, который гнал вперёд. Потом ужас, когда увидел того парня без ноги. А теперь – пустота.

Я просто бегу. Механически. Ноги переставляются сами. Руки держат автомат и ящик. Глаза смотрят вперёд, на спину бегущего впереди. И в этой пустоте начинают приходить мысли. Странные мысли. Я думаю о том, что вся моя предыдущая жизнь была ошибкой. Все эти годы я собирал вещи. Копил на квартиру, на машину, на хорошую одежду. Радовался новому телефону, новым часам, новым кроссовкам. Думал, что это важно. Думал, что это и есть жизнь. А сейчас я бегу по краю лесополосы под миномётным обстрелом, и единственное, что имеет значение, – это чтобы мои ноги не подкосились, чтобы ящик не выскользнул из рук, чтобы я не упал. Всё остальное – хлам. Передний сопровод, Багира, бежит чуть впереди и чуть сбоку. Он опытный, это видно по движениям – экономным, точным, без лишнего. Днём, когда мы ещё грузились на «Шайбе», он рассказывал о себе. Жена, двое детей. Живёт в деревне где-то под Рязанью. Детям оплатил учёбу – одному в институте, другому в техникуме. Рассказывал про деревню: как хорошо там, как тихо, как красиво. Про реку, про лес, про охоту. Про собаку, которую завёл, – лайку, умную, красивую.

– Мотор на лодку купить хочу, – говорил он, закуривая. – Да всё руки не доходят. Вот контракт закончу, куплю обязательно.

Я спросил: зачем снова пошёл, если дома так хорошо? Он усмехнулся, затянулся:

– В деревне работы нет. Совсем. Ни учёбы, ни работы. А дети растут. Красиво там, спокойно, а жить не на что. Вот и иду. Родину защищать – это тоже работа. Хорошо платят.

Он говорил это просто, без пафоса. Как о чём-то обыденном.

– Двенадцать дней осталось, – добавил он. – Всего двенадцать. Домой поеду, мотор куплю, на лодке с пацанами схожу. Красота.

Через полчаса бега снова накрывает. Миномёты работают плотно, серия за серией. Мы падаем, пережидаем, бежим дальше. Багира бежит впереди. Я вижу его спину, его размеренные движения. Он как будто знает, куда упадёт следующая мина, и успевает уйти. Но очередной разрыв приходит слишком близко. Я вижу вспышку. Слышу взрыв и Багира падает. Не как падают, когда прячутся, – нет. Он падает лицом вперёд, как подкошенный, и остаётся лежать. Я подбегаю. Он лежит на спине, глаза открыты, смотрит в небо. Изо рта идёт кровь – пузырится, хлюпает. Он пытается что-то сказать.

– Двенадцать… – хрипит он. – Всего двенадцать дней…

Я хватаю его за бронежилет, пытаюсь поднять. Но он тяжёлый, а сил уже нет.

– Не надо, – говорит он совсем тихо. – Бегите… я всё…

Глаза его стекленеют. Он перестаёт дышать.

– Багира двести, – докладывает Леший в рацию. – Продолжаем движение.

Мы бежим дальше.

Часть третья

Переоценка

Груз становится невыносимым. Не физически – физически я уже за гранью. Там, за гранью, тела не чувствуют усталости. Они просто движутся, пока могут. Морально. Каждый грамм теперь кажется предательством. Каждая лишняя вещь в рюкзаке – это смерть. Это лишняя секунда задержки, лишний шаг, который ты не сделаешь, лишняя пуля, которая тебя догонит. И начинается великое сбрасывание. Первый выкидывает продукты. Кто-то из молодых, я не вижу кто, просто слышу, как сзади что-то падает. Потом ещё и ещё. Банки тушёнки, пачки галет, пакеты с сухпаем – всё летит на обочину.

– Ты что? – орёт Леший. – Жрать потом захочешь!

– Не доживу я до «потом», – отвечает голос. – Если сейчас не скину – вообще не дойду.

И это правда. Я чувствую то же самое. Мой рюкзак давит так, что, кажется, позвоночник сейчас хрустнет. Я начинаю сбрасывать. Сначала лишнее: туристический коврик, который казался таким нужным. Потом сменное бельё. Потом тёплые носки, которые я берёг как зеницу ока. Всё летит в грязь, в снег, в никуда.

Потом начинается самое интересное. Впереди кто-то выкидывает что-то, что блестит в лунном свете. Я подбегаю ближе, вижу: часы. Дорогие, массивные, с браслетом. Такие стоят несколько сотен тысяч, наверное.

– Ты с ума сошёл? – кричит кто-то.

– Да пошли они! – орёт владелец. – Я их не чувствую уже! Руки отваливаются!

Часы валяются в снегу. Дорогие, красивые, бесполезные. Я смотрю на свои – простые, конторские. И думаю: выкинуть? Нет, пусть пока. Если станет совсем невмоготу – выкину. Мы бежим дальше. Сбрасывают всё. Кто-то выкидывает мыльные принадлежности – зубную пасту, щётку, мыло. Кто-то – блокноты с записями. Кто-то – запасные батарейки для фонарика. А потом я вижу, как один из наших, позывной Тихий – он всегда казался таким спокойным, уравновешенным, – достаёт из нагрудного кармана фотографию. Смотрит на неё секунду, при свете луны. Целует. И бросает в снег. Я подбегаю, поднимаю. Девушка. Молодая, красивая, улыбается. На обороте надпись: «Жду. Люблю. Верю».

– Ты чего? – кричу я.

– Не могу, – отвечает Тихий, не оборачиваясь. – Тяжело. Она меня тянет вниз. Понимаешь? Тянет.

Я понимаю. Я кладу фотографию обратно в снег. Не потому, что мне всё равно, а потому, что если я сейчас остановлюсь, чтобы положить её в карман, – я отстану. А если отстану – умру. Фотография остаётся лежать. Девушка улыбается в лунном свете. Ждёт, любит, верит.

Вспоминаю, как один из наших, позывной Ганс, в учебке нёс с собой маленький коврик для комфорта. Говорил:

– Мне комфорт нужен. Я без комфорта не могу.

Мы смеялись над ним. А он нёс. Сейчас он бежит впереди. Коврика у него нет. Выкинул, наверное. Никакого комфорта. Только БК, только оружие, только жизнь Мы бежим уже, наверное, час или два, или вечность.

Сзади больше не стреляют – то ли отстали, то ли решили, что мы уже не цель. Но мы всё равно бежим. Потому что нельзя останавливаться. И вдруг я понимаю, что в рюкзаке почти ничего не осталось. Только самое необходимое: патроны, гранаты, вода. Всё остальное – на обочине, в снегу, в грязи.

Я сбросил всё. Всё, что копил, хранил, берёг. Остался только я и моё оружие. И почему-то мне становится легко. Не физически – физически я всё ещё на пределе. Морально. Как будто сбросил не только вещи, но и всю свою прошлую жизнь. Все эти «надо», «должен», «положено». Все эти ценности, которые мне вдалбливали с детского сада: будь хорошим, учись, работай, копи, покупай, владей. Ничего этого нет. Есть только тропа. Только бег. Только смерть за спиной и неизвестность впереди.

Вспоминаю слова комбата на «Шайбе». Он сказал тогда:

– Вы поймёте, почему вы братья. Это не просто слова. Вы поймёте, что это такое.

Я