Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

Молча, без слов, без лишних движений. Возвращаюсь в подвал. Не спится. Выхожу на пост: «Желающие на фишку есть?» Я иду. Надо отвлечься. Пост у входа. Со мной напарник – молодой парень из десятки, позывной Чиж. Стоим, курим, смотрим в темноту.

– Больше трёх дней здесь никто не бывает, – говорит Чиж. – Приходят машины, забирают. Ты с какого отряда?

– С тройки. Штурмовой.

– А мы с десятки. Тоже штурмовой.

– Ну, земляки, – усмехаюсь я. – Почти.

– Тройка, говорят, в самые тяжкие ходит. Туда, где жарко.

– Бывает, – отвечаю уклончиво.

Четыре часа пролетают незаметно. Всё время приходят машины, выгружают новых людей, забирают старых. Конвейер. Человеческий конвейер. К утру в подвале уже, наверное, человек триста. Кто-то спит, кто-то тихо переговаривается, кто-то чистит оружие. В углу сидят артиллеристы – их называют «тяжи». У них свои разговоры, свои шутки. Они тут на курсах каких-то, а мы – проходные.

Слышу обрывки:

– Наша арта сегодня с утра кроет…

– Ага, слышно было.

– Скоро пойдём, не задержимся…

Утром – построение. Выходим в зал, к ёлке. Стоим, ждём. Командир с планшетом выкрикивает фамилии и позывные. Перекличка. Все на месте. Потом – перекус. Достаём пайки, разогреваем на сухом горючем. Это здесь главное топливо. Маленькие таблетки, которые горят синим пламенем, греют воду, консервы, душу. Сижу, смотрю на синий огонёк и думаю: как первобытные люди. Костерок, еда, тьма вокруг. Только вместо пещеры – бетонный подвал, а вместо мамонтов – война. Чай, консервы, галеты. Всё это на сухом горючем. Оно же – жизнь. Потом, на передке, я буду точно так же греть банки, вспоминая этот подвал, эту ёлку, этот синий огонёк.

Часть третья

Шайба

К вечеру – опять погрузка. Называют наши позывные: Гвоздь, Космос, Пельмень, Септик… Всё, поехали. Грузимся в «Урал». Едем недолго, может, полчаса. Приезжаем на другой ПВД, побольше. Называется «Шайба». Потом узнаю, что были ещё «Болты», «Гайки» – целая система перевалочных пунктов. А этот, с ёлкой, назывался «Гайка». На «Шайбе» – огромный ангар. Нас встречают, показывают, где складировать большие рюкзаки.

– Ротой заберёте, – говорит командир. – Если заберёте.

Мы смотрим друг на друга. Всё, что мы так ценили, хранили, тащили через «Грибы» и «Замок», остаётся здесь. Сменная одежда, консервы, лишние вещи – всё под навесом. Жалко, но бывалые говорят: это хлам. Всё равно не пригодится. На передке главное – то, что на себе: тактический рюкзак, носки, бельё нательное, вода, боезапас. Остальное – лишний груз. Я оставляю рюкзак. Иду дальше. Какой-то командир – позывной Батя – собирает нас в кружок.

– Откуда? – спрашивает.

– С «Грибов», – отвечаем хором.

– Что умеете?

Мы начинаем рассказывать: кто раньше воевал, кто офицером был, кто водителем. Батя слушает, кивает, потом обрывает:

– Понял. Вы – штурма. Это самая жесть.

Мы молчим.

– Слушайте сюда, – говорит он. – У вас последние часы перед передком. Слушайте бывалых, впитывайте, запоминайте. Едете на перекрёсток. В самый ад. Каждый из вас будет ранен. И не раз. Вопрос не в том, ранят или нет, а в том, выживешь ли после этого. Поняли?

– Поняли.

– Вопросы?

– Как там, на перекрёстке? – спрашивает кто-то.

Батя усмехается:

– Там, пацаны, даже ад отдыхает. Всё. Готовьтесь.

Опять нары, опять погрузки. Притащили ящики с патронами и гранатами. Разбираем. Я беру гранат двенадцать. Успеваю напихать по карманам, в разгрузку, под броник. Патроны – сколько влезло. Рожки сую куда только можно. Итог: идти тяжело. Согнуться трудно, дышать трудно, думать трудно. Рюкзак, броник, автомат, БК – всё давит, жмёт, трёт. Но так надо. Нас учат: на передке главное – боезапас. Патроны и гранаты – это жизнь. Всё остальное вторично.

И вот – наши позывные. Грузимся в БТР. Старый, раздолбанный, пахнет солярой и гарью. Люк не закрывается, болтается на одной петле. Внутри темно, только красный свет приборов.

– Поехали! – орёт водила.

БТР дёргается и несётся в темноту. Без света. Только фары, и те выключены. Водила, похоже, знает дорогу наизусть.

За бортом – взрывы. Недалеко. Кочки – это не кочки, это горы. Нас кидает так, что мы бьёмся головами о броню. Адреналин зашкаливает – не страшно, а как-то дико, неестественно. Всё как в кино, только запах настоящий – соляра, гарь, металл.

Полчаса гонки кажутся вечностью.

– Выгружаемся! – кричит командир. – Быстро! Не задерживаться!

Часть четвёртая

Высадка

Выпрыгиваем в темноту. Вокруг – поле, лесополоса. Вспышки, грохот. Кто-то кричит: «Куда?!» Кто-то матом орёт: «Рассредоточиться!» В первый момент – растерянность. Полная. Глаза не привыкли к темноте, уши заложило от грохота. Я стою, как пень, и пытаюсь понять, где верх, где низ, куда бежать.

– Стоять столбом будешь? – орёт кто-то сзади и со всей дури бьёт меня прикладом по каске.

Башка идёт кругом, но мозги встают на место. Точно! В учебке говорили: в первый момент высадки народ зависает от шока. И в этот момент хорошо идёт приклад. Железная логика. Я падаю, перекатываюсь, ищу укрытие. Рядом Пельмень, Космос. Мы – группой. БТР тут же умчал, даже не заглох. Ещё подвозят наших. Вдруг из кустов – очередь. Крики раненых. «Санитара!» – орёт кто-то. Мы бежим вдоль дороги. Справа – обочина. Там кто-то лежит. Думаю: залёг, опытный. Приглядываюсь – и холодный пот прошибает. Тело без головы. Лежит, как мешок, и над ним пустота. Пробегаю дальше. В кювете что-то темнеет. Берцы. Один, второй. Присматриваюсь – один берц с ногой. Просто нога в берце отдельно валяется.

– Не смотреть! – кричит Космос, дёргая меня за рукав.

Но я уже посмотрел. Бежим дальше. На пути какая-то труба, торчит из земли под странным углом. Я понимаю, почему очертания такие знакомые – ракета. Неразорвавшаяся. Хвостовое оперение, корпус, всё как в учебнике. Только учебники молчат, что такие вещи просто валяются на дороге.

– Не трогать! – орёт кто-то.

А я и не собирался. Я вообще сейчас ничего не собираюсь, кроме как бежать и не упасть. Залегли в кустах. Вокруг прилёты – один за одним. Свист, потом взрыв, земля дрожит. Один взрыв особенно близко – вспышка, столб искр, как от бенгальского огня, только размером с дом. Всё какое-то неестественное. Нереальное. Как будто не с тобой, как в кино, только в кино нет этого запаха – гари, крови, взрывчатки. И нет этого ощущения, что ты сейчас умрёшь, но почему-то не страшно, а просто очень много адреналина. Перебежка. Я залёг за кочку. В темноте рядом силуэт – сидит кто-то на корточках. Думаю: свой, пережидает. Присматриваюсь – боец, в каске, с автоматом. Присыпан снегом. Сидит и смотрит в одну точку.

– Эй, – шепчу. – Ты чего?

Не отвечает. Подползаю ближе. И тут доходит: он мёртвый. Просто сидит на корточках, присыпанный первым снежком, и смотрит в темноту. Свой? Хохол? Не поймёшь. Не трогаю. Может, заминирован. На войне часто так – растяжки на трупах. Проползаю мимо. Затихло на минуту. Команда: «Вперёд!» Встаём, бежим. Ночь, вспышки, ракеты летят над головами. Я смотрю