Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

нами висел дрон. Жужжал, перемигивался огоньками. Птица. Где-то далеко гремело. Бахмут не спал. Он вообще никогда не спал, этот город.

– Дед, – сказал Пельмень, – а о чём ты думаешь, когда на звёзды смотришь?

– О доме, – ответил я. – О Неве. О том, как буду сидеть на набережной и смотреть на воду.

– А я о том, что сейчас. Вот мы тут сидим, звёзды, дрон, скоро в бой. А где-то там, – он махнул рукой в сторону горизонта, где не было Бахмута, – люди спят. Новый год скоро. Ёлку наряжают. Мандарины пахнут.

– Живут, – согласился я.

– А мы?

– А мы воюем. Чтобы они спали.

Пельмень помолчал. Потом сказал:

– Я запомню эту ночь. Навсегда.

Я тоже запомнил. Утром пришёл приказ: готовиться к выходу. Сборы были быстрыми – уже умели. Рюкзаки, боезапас, вода, сухпаи. Всё, что нажито в Замке, – оставить. Матрасы, диваны, уют, тепло – прощайте. Мы стояли у машин, смотрели на посёлок. Солнце вставало над башенками, золотило стёкла, играло на снегу.

– Вернёмся? – спросил кто-то. Никто не ответил. Потому что никто не знал.

Потом, через полгода, я проезжал мимо этих мест. Посёлок был разрушен. Снаряды, бомбы, война не пощадила ничего. Замок стоял, но без крыши, без окон, с чёрными провалами, с обгоревшими стенами. Я смотрел и вспоминал. Ту башню, где мы с Пельменем стояли. Тот пост, где голуби орали как выпи. Тот матрас, на котором я спал. Тот разговор про Дворцовый мост. Всё прошло, а Бахмут гремел впереди.

Эпилог

Мы уезжали из Замка затемно, по серости. «Уралы» ждали, урча моторами, выпуская пар из выхлопных труб. Мы грузились молча, каждый думал о своём. Пельмень сидел рядом, грыз сухарь, смотрел в темноту.

– Дед, – сказал он, – а как ты думаешь, сколько нас вернётся?

– Каждый десятый, – ответил я. – Инструктор не врал никогда.

– Значит, из тридцати – трое?

– Значит, трое.

Пельмень задумался. Потом улыбнулся своей детской улыбкой:

– Значит, я буду этим третьим. И ты будешь. И Космос. И мы с тобой на Дворцовый пойдём.

Я хотел сказать что-то, но промолчал. Пусть верит. Вера иногда сильнее правды. Машина тронулась. Замок исчезал в темноте. Башенки, клумбы, асфальт – всё уплывало назад, таяло, растворялось.

Впереди был Бахмут, а за ним – целая жизнь или смерть. Кому как повезёт.

P. S. Пельмень погиб через две недели в Бахмуте, недалеко от вокзала. Я не пил с ним коньяк на Дворцовом, но каждую ночь, когда смотрю на звёзды, я вижу его лицо и слышу: «Дед, мы ещё бахнем. Обязательно».

Бахнем, Пельмень, бахнем когда-нибудь.

Преддверие

Часть первая

Дорога

Мы едем. Куда – неизвестно. В кузове «Урала» темно, только щели в брезенте пропускают тонкие полоски света, когда мы проезжаем мимо редких фонарей. Любопытство берёт верх: мы с Космосом приникаем к дырам, пытаясь разглядеть указатели.

– Горловка, – шепчет он. – Кажется, там написано.

Я вижу только мелькание чёрных силуэтов домов, редкие жёлтые огоньки в окнах. Свет здесь какой-то половинчатый, неяркий – то ли маскировка, то ли просто энергии не хватает. Наверное, и то, и другое. Проезжаем блокпосты. Тени людей в касках, взмах фонариком – и мы катим дальше. В кузове тихо, только мотор гудит да изредка кто-то переругивается в темноте, когда чужой локоть впивается в ребро. Вдруг машина тормозит. Так резко, что мы все валимся друг на друга.

– Приехали! – орёт водила из кабины. – Выгружаемся!

Тент откидывают, и мы видим… кинотеатр. Большое здание с широкими витринными окнами, заколоченными фанерой наполовину. Двери стеклянные, целые, за ними холл, освещённый несколькими фонариками.

– Ни хрена себе, – говорит Пельмень. – Культурная программа?

– Ага, с боевым сопровождением, – отвечаю я.

Выпрыгиваем. Рюкзаки, ящики, оружие – всё это сгружаем прямо на асфальт у крыльца. Место какое-то странное: у скамеек стоят поддоны с водой, коробки из-под пайков, ещё какие-то ящики. Люди снуют туда-сюда, как муравьи. Заходим внутрь. Зал огромный. По кругу – кабинеты, на второй этаж ведёт балкон, и там тоже двери. Из одного-двух помещений пробивается тусклый свет. Пахнет сыростью, машинным маслом и ещё чем-то неуловимо медицинским.

– Медкомиссию проходим! – кричит кто-то.

Мы переглядываемся. Какая, к чёрту, медкомиссия? Но идём. В кабинете за столом сидит фельдшер – усталый мужик в камуфляже без знаков различия. У стены – стеллаж с ячейками, подписанными от руки: «спазмолитики», «анальгетики», «антибиотики», «кровоостанавливающие». В углу кушетка, обитая дерматином, вся в потёках.

– Руку давай, – говорит фельдшер, не глядя.

Меряет давление, слушает дыхание, заглядывает в глаза фонариком.

– Жить будешь, – ставит штамп в какой-то бумажке. – Дальше.

В другом кабинете – оружейка. Там мужик с суровым лицом выдаёт патроны, гранаты, сигнальные ракеты. Всё быстро, без очереди, по списку. Но самое интересное – посреди зала, в полумраке, стоит ёлка. Настоящая, в кадке, высотой метра два. И на ней висят игрушки. Штук двадцать – красные, золотые, зелёные шары. Те самые. Я подхожу ближе. Сердце ёкает. Точно такие мы получали в подарок в «Грибах». Теперь они здесь, на этой ёлке, в этом странном месте, которое пахнет войной и временем.

– Откуда? – спрашиваю у пробегающего мимо бойца.

– А хрен знает, – отвечает он. – Висят с Нового года. Говорят, пацаны развесили, кто на передок уходил. На память.

Я смотрю на шары. Каждый – чья-то судьба. Кто-то висел здесь, потом уехал и, может быть, уже не вернулся. А шарики остались. Висят, ждут.

– Гвоздь, – окликает Космос. – Там размещение, пошли.

Отворачиваюсь. Иду за ним.

Часть вторая

Подвал

Нас ведут в бомбоубежище. Спускаемся по бетонным ступеням вниз. Здесь темно, сыро, пахнет плесенью и человеческим потом. Вдоль стен – полки, сколоченные из снарядных ящиков, в два яруса. Сверху – картонки от пайков вместо матрасов. Народу человек сто, не меньше. Кто-то уже спит, кто-то сидит, прислонившись к стене, кто-то перебирает вещи. Часть бойцов просто лежит на поддонах, подстелив спальники.

– Располагайтесь, – машет рукой наш провожатый. – Вольно.

Бросаю коврик прямо на поддон, сверху спальник. Пара слов с соседом – он из какой-то десятки, кажется. Я из тройки.

– Давно здесь? – спрашиваю.

– Второй день. Сегодня, может, уедем.

Я киваю. Усталость наваливается так, что глаза слипаются. Засыпаю мгновенно, даже не успев разуться.

Через час – крик:

– Погрузка! Добровольцы! Грузить «тюльпаны»!

Я подскакиваю, ничего не понимая. Вокруг суета. Кто-то уже бежит наверх.

– Тюльпаны – это мины, – объясняет бывалый сосед. – Тяжёлые, зараза. Но добровольцам потом бонус идёт.

– Какой бонус?

– Меньше нарядов вне очереди. Или шоколадка лишняя. – Смеется.

Я пожимаю плечами. Можно и помочь. Выбираюсь наверх. Там уже таскают ящики. Длинные, тяжёлые, с маркировкой «мины». В темноте, при свете фонариков, мы грузим их в «Уралы». Кто-то называет позывные тех, кто уезжает на передок. Слышу знакомые: Пельмень? Нет, показалось.

Потом тишина. Минут на тридцать. А потом опять суета:

– Грузить пакеты!

– Какие пакеты? – спрашиваю.

– Пакеты – это двести, – тихо говорит кто-то рядом. – Пацаны в чёрных мешках. Те, кто отвоевал уже. Проводим домой.

Я холодею. За стенкой, оказывается, морг. Или что-то типа того. Оттуда выносят длинные чёрные мешки, грузят в другую машину.