Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

птицу». Машина – капля. Грузовая – большая капля. Боец – карандаш. Противник – тени.

– Слушай, – говорит Пельмень, – а почему «карандаш»? Я вообще-то пулемётчик. Какой из меня карандаш?

– Потому что пишешь историю, – отвечаю. – Каждый бой – строчка. Вот и карандаш.

– Философ ты, дед.

– Не, просто старый уже. Много думаю.

Пельмень смеётся. Ему двадцать, он ещё не научился думать много. Он просто живёт.

Собака.

Ночью, когда дрон улетел, я вышел из блиндажа размять ноги. И увидел её. Стоит в десяти метрах, на дороге, и смотрит. Большая, чёрная, худая. Глаза горят в темноте.

– Твою мать, – выдохнул я.

– Чего там? – спросил Пельмень из блиндажа.

– Собака.

– Злая?

– Не знаю. Смотрит.

Я стоял, не двигаясь. Собака стояла, не двигаясь. Мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде было что-то древнее, что-то, что понимают только те, кто оказался на войне. Потом она повернулась и ушла в темноту. Растворилась, как будто её и не было.

– Дед, а почему она ушла? – спросил Пельмень.

– Поняла, что мы свои, – ответил я. – Своих она не трогает.

Ночью случился переполох. Сидим, курим, слушаем тишину. Вдруг с одной стороны – хруст. Ветка сломалась, отчётливо, громко. Мы напряглись. Пельмень шепчет:

– Тени?

– Тихо.

Потом с другой стороны – звук. Странный, тягучий: у-у-у-у. Как будто кто-то зовёт, перекликается.

– Это что? – спрашиваю.

– Не знаю. Может, выпь?

– Какая выпь зимой, Пельмень? Ты в зоопарке выпь видел? Она летом кричит.

У-у-у-у повторилось. Теперь с третьей стороны.

– Окружают! – шепчет Пельмень. – Слышишь? Один с одной, другой с другой, третий с третьей. Перекрикиваются!

Мы залегли. Автоматы наизготовку. Ждём. Тишина. Потом снова у-у-у-у, и тут до нас дошло. Голуби. Местные голуби, которые так орут. Мы их потом часто слышали – звук точь-в-точь как выпь, только зимой, и голуби, а не выпь. Пельмень сел, вытер пот со лба.

– Дед, – сказал он, – я чуть не обделался. Честное слово.

– Я тоже, – признался я. – Давай молчать об этом. Наша военная тайна.

– Идёт.

Смеялись потом долго, до слёз.

Часть пятая

Жизнь в Замке

Днём в коттедже кипела жизнь. На полу ковёр, на стенах проекты, в углу печка, на столе – кружки с чаем. Пацаны сидели кружком, играли в карты. Запрещено, конечно, но кто узнает? Комбат приезжает раз в сутки, и то ненадолго. Играли на будущие зарплаты. Кто-то из зеков – у них нюх на такие дела – быстро организовал процесс, и молодёжь попалась. Я не участвовал – не люблю карты, да и воспитание не позволяет. А Космос вон проиграл, говорят, ползарплаты за контракт.

– Ты чего? – спрашиваю.

– А, – махнул рукой, – не жалко. Всё равно тратить негде. На гражданке эти деньги как-то быстро кончаются, а здесь – просто цифры.

– Ну-ну.

Вечером те, кто выиграл, таскали остальным чай с печеньем. Благотворительность, видно. Или просто совесть заела. Начальство решило: хватит отдыхать. Действительно, мы отоспались, отъелись. Где-то нашли крупу – гречку, рис, даже пшено. Сварили кашу на печке, заправили тушёнкой. Хлеб привезли – настоящий, свежий, из пекарни, ещё тёплый. Форму подшили, постирали как смогли.

– Красавцы, – сказал комбат, осмотрев нас на утреннем построении. – Теперь похожи на людей. А то были как черти с того света.

– А мы и есть с того света, – буркнул кто-то.

Комбат услышал, но промолчал, потому что правда.

– Пора, – сказал он. – Круговая оборона. Нам выделили участок – надо подготовить. Займитесь.

Мы заняли оборону на башне. Башня у Замка была настоящая – круглая, с узкими окнами-бойницами. Наверное, хозяин строил для красоты, а получилось для войны. Мы натаскали туда мешков с песком, нашли в сарае цемент – видно, остался от стройки, – сделали гнездо для пулемёта, укрепили. Я с Пельменем – на башне. Пулемёт стоит на сошках, смотрит в сторону поля. С башни видно далеко: посёлок, поле, лесополоса, а там, за горизонтом, – Бахмут. Гремит, полыхает, не умолкает ни на минуту.

– Дед, – говорит Пельмень, глядя на вспышки, – страшно?

– Страшно, – честно ответил я.

– А мне нет. Мне интересно, как в кино.

– Дурак ты, – сказал я. – Кино кончится, а жизнь останется. Если повезёт.

Он обиделся. Отвернулся, смотрел в свою сторону. Потом мы сидели, молчали. Смотрели на звёзды, которые уже начинали бледнеть к утру.

Тренировки.

Каждый день – отработка штурма дома. Входить в населённый пункт, зачищать комнаты, эвакуировать раненых. Всё, чему учили в «Грибах», теперь применяли на практике. Пустые коттеджи были идеальным полигоном. Мы забегали, кричали, стреляли холостыми, падали, вставали, снова бежали. Пельмень носился с пулемётом как угорелый. Его круглое лицо блестело от пота, но он не жаловался.

– Дед, – кричал он, – я готов! Веди!

– Погоди, – отвечал я. – Там, за горизонтом, настоящий бой. А это так… разминка перед экзаменом.

– Я сдам, – говорил он. – Обязательно сдам.

Однажды чуть не подорвался. Вышел из дома по нужде, завернул за угол, в кусты. Присел, расслабился. И вдруг вижу – передо мной проволочка. Тонкая, почти незаметная, серая на сером снегу. Растяжка. Я замер. Сердце ушло в пятки, потом в горло, потом ещё куда-то. Осторожно, медленно, как учили, не делая резких движений, отступил назад. Проверил, нет ли где второй. Не было. Выбрался, сел прямо в снег, вытер пот. Рядом никого, даже сказать некому. Сидел и смотрел на эти кусты, где только что мог остаться навсегда.

Потом рассказал пацанам. Помолчали. Септик сказал:

– Гвоздь, ты теперь два раза родился. Или три?

– Три, – ответил я. – Первый – когда мать родила. Второй – сейчас. Третий будет, когда из Бахмута выйдем.

– Четвёртый будет, когда домой вернёшься, – добавил Космос. – Если вернёшься.

– Если, – согласился я.

Последние дни перед передком тянулись странно.

Казалось, время застыло, как смола в янтаре. Мы ходили на фишку, несли караул, тренировались, ели, спали. И каждый вечер смотрели туда, где гремел Бахмут. Гул не умолкал ни на час, ни на минуту. Он стал фоном, воздухом, частью жизни.

– Дед, – спросил однажды Пельмень, глядя на вспышки вдалеке, – а что там, в этом Бахмуте?

– Смерть, – ответил я. – Там смерть. И грязь. И холод. И страшно.

– А мы туда пойдём?

– Пойдём.

– И что с нами будет?

Я посмотрел на него. Молодой, двадцать лет, глаза горят, щёки круглые, как у ребёнка. Ещё не знает, что ждёт. Не может знать.

– Не знаю, – сказал я честно. – Может, выживем. Может, нет. Только помни: каждый десятый. Инструктор не врал.

– А мы с тобой – десятые? – спросил он.

– Посмотрим.

Пельмень кивнул, отвернулся. Долго молчал. Потом сказал:

– Дед, а помнишь, я говорил про коньяк на Дворцовом?

– Помню.

– Я всё равно верю. Что выпьем. Ты, я, Космос, Септик. Все, кто останется.

Я не ответил. Не хотелось врать. Не хотелось говорить, что останутся не все. Что Септик уже не останется. Что Космос вернётся без ноги. Что Пельмень… Не хотелось.

В последнюю ночь на посту мы долго смотрели на звёзды. Они были те же – крупные, южные, наглые. Те, на которые мы смотрели в «Грибах», когда бежали на плац по ледяной жиже. Те, на которые смотрели в «Замке», когда ждали утра. Над