Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

– на дядюшке. Ганс его разорвет. Как и, впрочем, джуклануша… Знаешь, не жаль.

Нож тонок, как птица. В оправе его – золотой скорпион.

– Руку дай, – Влад берет Виорику за плечи. И остро играет ножом.

Кровь весенняя, скорая.

– Вот, – говорит он джукланушу, – пей, ты, нескладень.

И тот припадает к руке Виорики.

Стоит помнить, что опытный, хищный джуклануш имеет охотничьи свойства. Он может учувствовать нежить и то огласить, как то: лаем, скулением. Вот, на зеленой седмице, когда перезрелая эта весна обращалась в кипучее лето, в костлявом лесу, где деревья подобны оскаленным пикам, Ганс был тонко замечен джукланушем. Тот, ахая, встал под молчащей сосной и когтил ее прочные корни. Потом зарычал. Его пасть заполнялась слюною. Влад вслушался. Чутко погладил джуклануша.

– Здесь, – сказал. – Это здесь.

Ганс спускался с сосны, пригибая тирольскую шляпу. На нем был зеленый раскидистый плащ и кровавого цвета – звучащие туфли. За поясом – грозная дудка. Он мягко шагал по ветвям.

– Вы так шумно молчите, – сказал он, – что в этом лесу беспокойствие. Вас слышат даже глухие кроты. Вот я и сподобился…

Он улыбнулся, как волк. И глаза его были прозрачными, злыми.

– Влад, – он склонился, подняв свою шляпу, – рад снова увидеть.

И глянул на Раду:

– А ты здесь к чему? Убирайся, пока не сожрали, букашка!

Влад прятал за пазухой нож. Нож был точно малая рыба. В оправе – седой скорпион. Влад швырнул его Раду.

– Веди полный круг на земле, без малейших размычек! – велел он. – Стой в этом кругу. И молись, чтобы я победил. Вы ведь молитесь там, в вашем таборе?

Зубы его обнажились в ухмылке.

Джуклануш кричал. Крик распух изо рта, словно поздняя птица, и тотчас исчез.

Влад взмахнул рукавом. Черный, явный джуклануш пошел вперевалку на Ганса. За ним – волочились две тени.

– Умно! – бросил Ганс. – Первый ход за тобой. Посмотрю, что он может.

Джуклануш взлетел. Его гибкие ноги мелькнули. Весенние когти его растопырились в стороны.

Ганс увернулся.

– Не слишком проворен… – вздохнул. – Мои крысы куда как быстрее. Теперь я хожу.

И достал свою гиблую дудку.

Она завизжала сухим переломанным голосом.

Тотчас были явлены крысы. Их было великое множество. Щедро крича, окружили джуклануша.

– Взять! – скомандовал Ганс.

Крысы бросились.

Рты запрокинуты вверх.

Облепили джуклануша.

Зубы их точно иголки.

Джуклануш рычал. Его руки стучали по воздуху. Каменно падали крысы.

А Влад помрачнел.

Бело выкинул слово. Оно было морозным, как снег, и взошло над сосною, и Гансом, и крысами.

А потом опустилось на землю.

Ганс щурился. Ловко держал это слово во рту. Трижды сплюнул, и слово исчезло.

– Негодный твой пес! – произнес с сожалением Ганс. – Посмотри, крысы мягко трясут его кости. Выгрызают остатки хрящей.

Рот его разбежался от края до края. Набухли клыки. Тень его обратилась в костлявого волка. Волк взвыл и отчаянно прыгнул на Влада.

И (белый багульник и ржа!) Раду видел, как Владова тонкая тень распадалась на части. Стекала в траву. Разлеталась на тысячи птиц.

А потом ничего не осталось.

Ганс поднял свою шляпу. Лицо его было измазано потом.

– А ты что стоишь? – кинул в сторону Раду. – Вон! Я же сказал.

И исчез. Вместе с крысами.

Так все случилось.

…Седмицу спустя, диким летом, когда пробуждается тополь, Раду был у Женевры.

Он молча отдал нож с седым скорпионом. Нож был точно малая рыба.

Женевра взяла. И хлестнула его по щеке.

И тогда он ушел.

В красный день на святого Игнатия, когда в таборе сытно режут свиней и испуганной кровью кропят свои щеки и лоб, в бестолковую среду, – был гость на каурой кобыле. Он был в темном вороньем плаще, в капюшоне с отросшею тенью, а на поясе гордо носил меч с серебряной злой рукояткой. Его приняли. Взяли за стол. Дали мяса, подлили болтливые вина. Гость пил и молчал. А когда подошла темнота и на небе, как пот, проступили соленые звезды, гость сел у костра. Рядом с Раду.

– Узнаешь? – буркнул гость, приподняв капюшон.

Раду хмыкнул.

– Штефан, – сказал он, весьма удивившись. – Зачем ты пришел? Мы давно не враги. Все железные дни позади. Я держу нож, помеченный кислой от страха, свиной красной кровью. Моя сабля ржавеет в реке. Я – цыган и хожу по цыганским дорогам… владетельный князь, – произнес он с усмешкой.

Костер восставал. Ощетинился рыжим.

Стоит помнить, что давним цыганским законом – цыган не воюет, а в драке он может использовать кнут. И еще кулаки. Оттого все высокие битвы обходят цыган стороной. Они слишком низки для подобного.

Так говорил Раду Штефану. Там, у костра, под тяжелой цыганской звездой.

Штефан выслушал. Темно поправил свой меч. И сказал:

– Я не думал с тобою сражаться. Ты – отец моей милой супруги. И дед… для Богдана, – прибавил, мрачнея. – Богдан беспокоит меня. Он имеет дурной, мертвый глаз, от которого тянет зубастой зимой. Он не воин, но порченик… Что мне содеять, чтоб выправить это? Ты знаешь. Цыгане – они вещуны.

То ответствовал Штефан.

И Раду задумался. Должно сказать, что чумазые гибкие мулы – всегда помечают отпущенных неким изъяном. И он – суть клеймо, что убрать невозможно. Можно только принять, как сродство. Табор знает об этом.

– Оставь его в таборе. Мне, – предложил тогда Раду. – Я смогу его вырастить, крепким, достойным цыганом. У тебя есть иные наследники. От иных, прошлых жен.

Так сказал он, желая содействовать.

Штефан качал головой:

– Нет. Невместно высокому князю отдать сына в табор. То насмешка.

И так, отказавши, ушел. В невозвратную темь. И снежинки плясали над ним, в белый праздник святого Игнатия.

…Ночью, в старой, ворчливой кибитке – Раду был явный сон. Перепутанный, крайний. В этом сне Раду видел Богдана, что верно взошел на престол. После Штефана, как полагается сыну. Он был на владетельном троне, на тонком челе его ясно горела корона. Под черной повязкой он хитро скрывал мертвый, порченый глаз. Этот самый Богдан был неловок в своем скороспелом правлении. Все, что было затеяно Штефаном, он не докончил, такожде навредил всем успехам отца. Как то: ссорился с Польшею, глупо ходил на Валахию, стал честным данником турок. То было.

Проснувшийся, Раду сказал:

– Бедный Штефан! Какое бесчестье тебе, если так обернется!

Но что тут поделаешь?

Слово – цыгана, решение – князево.

Глава IV

Semibrevis

К Рождеству – она вышла из голого, мертвого леса. Тоскливая, точно