Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

слово свое не сдержал. Оттого в бороде его зрелой явилось с десяток седых волосков. Говорят, что слуга его первым коснулся чумы. И когда, истекающий гноем, он скупо явился к султану, тот впал в торопливую панику, тотчас велев отступать.

Так и сделалось…

Черная птица Чарана кружилась над табором. Так, с высоты, он казался как сон – исчезающе мал. Постарев на единую ночь, он явился чужим, измененным. Если б только не Айша.

– Слезай! – и она замахала рукой. – Я хочу тебя видеть. Я должна убедиться, что ты – это ты. А не морок от урмы.

И, когда он спустился, она поднесла к нему нож и велела коснуться три раза. Раду смог это сделать, хотя в третий раз был почти не уверен, что сможет.

Тогда приняла его Айша.

И табор.

Осень – рыжая, спелая. Дни истекают быстрей, ну а ночи замедленны. В эту осень, румяную, точно рябина, табор чутко тянулся на юг. Сквозь костлявые горы, по выцветшим долгим лугам. Его путь пролегал к Тырговиште. Раду знал: эта палая осень закончится, бело нахлынет зима, и в колючую, мертвую зиму случится все то, что железно назначено урмой. Она зло отсечет свою плоть и отдаст ее Владу. Испробовав, тот обречен.

На Покров, листопадень, Раду кратко спросил: а когда это будет? И Айша, поискав в бесконечной колоде, ответила, что к Рождеству. Должно знать, у цыган, с их извечною спешкой, Рождество наступает быстрей. В этот красный и брызжущий день, по обычаям, режут свиней, их испуганной кровью метят щеки и лоб. «Это малая боль, мы растим ее, чтобы избегнуть большой», – так считается в таборе. Табор соткан из мелких традиций. По ним каждодневно живет. Дни текут через сито. В осеннем пруду Раду как-то всмотрелся в себя, но себя не нашел. «Так бывает, – утешила Айша, – когда приживаешься в таборе. Табор берет по частям…»

Вот, к исходу последней седмицы, самой звонкой и ярой, табор птичье осел в Тырговиште. В твердой, старой столице готовилось явное празднество: Влад восходил на престол. Этой спешною осенью Штефан, способствуя другу, пришел с малым войском и вытряс Лайоту из Дакии. Впрочем, не смог изловить – осторожный Лайота бежал и сейчас пребывал у султана. А Влад…

В липком сне, что привиделся остро, под утро, – Раду видел его в перезрелом осеннем лесу. Влад ехал верхом. С ним в седле находилась девица. «Целуй!» – попросила она. Влад приник с поцелуем. Ее твердо очерченный рот показался для Раду знакомым. Хотя – он не знал ее, верткую эту девицу. «Еще! Ты так сладко целуешься!» – мягко вздыхала она. Сон был колким на ощупь и крайне соленым. Еще в этом сне был пылающий меч. Синий, точно гроза. Некто скрытный кропил его легкой водой. От меча шел измученный пар. Некто скрытный растерянно брал его в руки. «Вот же черт, – говорил он, – я вызвал в мече лихорадку…» Он был очень юн, этот каверзный, злой чудодей. Но за левым плечом его жил древний бес, а за правым – костляво летала ворона.

«Сны беспамятны, если расскажешь – не сбудется», – так почитается в таборе. Раду решил рассказать. Сон был острый, как гвоздь, и такой неудобный. И вот, за обильным столом, под ленивые вина, Раду взял и сказал.

Влад решил посмеяться:

– Девица в седле? Ну и что? Я познал их без счета.

И зачем-то крестился ножом. Как считают цыгане, это признак высокого страха.

А потом…

Это было жаркое, и его подавали последним. Оно пахло курчавой ромашкой, водою и солью. И когда Влад его проглотил, то сказал:

– Это пестрый кулик. Он поет у меня в животе, чтоб проделать дыру. Я того опасаюсь.

Лицо его стало тоскливым.

«…я отрежу кусок своей плоти и кину в тарелку ему. А когда он испробует – вскоре умрет…»

То и вышло. Ведь, надо сказать, откровенная ложь почитается урмой бесчестьем. Оттого эти птицы не лгут. Табор знал это.

…Бело вернулась зима. С первоснегом – дырявый, как невод, обветренный, злой Тырговиште исторг загостившийся табор. Одна за другой торопились кибитки. Прощально махали хвосты у собак. Влад стоял на балконе. Из крайней кибитки, хромой на одно колесо, Раду остро всмотрелся: за правым плечом Влада скалилась урма, с глазами, как две ненасытные раны. Влад что-то сказал, только Раду не смог разобрать, а ведь это, наверное, важно.

…точно зимние, мертвые сны, что, как птицы, витали над табором. И в одном из них, слабом и тощем, три седмицы спустя Раду видел поспешную битву. Там был Влад и увивчивый, хитрый Лайота. И меч. Синий, точно гроза. Влад держал его в правой, нескорой руке. Меч старел на глазах, покрывался дурною коростой. Дряхлевшая, грозная сила. Лайота ударил. Красно вскрикнув, меч выпал из рук. Влад качнулся в седле.

– Это пестрый кулик, – произнес он внезапно, – проедает дыру в животе.

Изо рта его хлынула кровь.

И Лайота, примерясь, отсек ему голову.

Снежно разверзлись поля. Этой дикой зимой, когда сердце скрипит от мороза, когда голод и темь, – даже урмы тускнеют. Одна из них, с бледным лицом, показалась на поле. Вороньи ухватки ее были крайне знакомы для Раду.

– Ты спишь, – утвердила она, – а во сне твоя малая боль обрастает большою. И вот – ничего, кроме боли. Проснись! – закричала она. – Просыпайся, пока еще можешь!

И Раду проснулся, имея во рту привкус крови. Он помнил: во сне он был Владом, и урма клевала его. Но во сне ли?

…Седмицу спустя Раду встретил носатого турка. Талый ветер пригнал его в табор.

– Я от сына, – сказал он угрюмо. – Джемаль шлет приветы тебе. Он просил передать, что твой брат преждевременно умер. И что голову брата и меч он везет в подорожном мешке, дабы выдать султану. Но он сожалеет. Вот так.

Раду дал ему несколько черствых монет. И подумал, что меч этот, чахлый, больной, терпко связан со злым колдуном, что взнуздал этот меч. И что должно его, колдуна, разыскать. И спросить о железном джуклануше.

Ведь (цыганам такое известно) песий, мрачный колдун обращает в джукланушей тех, кто нанес ему остро обиду. Но боле цыганы не знают.

Может, знает Джемаль?

…Раду щедро составил письмо. И вручил ожидавшему турку.

И турок разъехался с табором.

Глава III

Brevis

Этой скудной весной даже смерть – воробьиная, малая. Раду встретил ее у засохшего, вялого дуба. В одну неспокойную ночь дуб был выжжен железною молнией