Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

Туманову кажется, что так было всегда. Не было пути вверх по реке и не было пути вниз. Никогда. А был лишь этот рай для мала и велика плавучего чуда – последняя остановка там, где сходятся устья невидимых рек.

Русло хоть и расширялось, но было стеснено островом, который делил его пополам. Суда и плоты облепили огрудок[18], расползлись во все стороны, вверх и вниз, уперлись в левый и правый берега, не оставив и сажени прохода.

Машина «Михаила» останавливается, и пароход, вздрогнув, сует нос в крайнюю сойму, давит всем своим весом, но не может сдвинуть ни на аршин. Судно ведет кормой, разворачивается и прижимается бакбортом[19] к рядам бревен. На громадном плоту трещат снасти и связки.

Вся река за островом, до самого горизонта, занята массой скопившихся сойм и белян.

– Это что ж такое, – лепечет Игнат, – это ж как?..

«Как здесь тихо, – думает Туманов, – столько судов… Но где все?»

Павел Дмитриевич смотрит на закат. Над нескончаемой лентой судов горит красный обод солнечного диска, его лучи гаснут, а в редких лужицах свободного пространства блестит золотая чешуя. За спиной Туманова растут тени, протягивают над смоляной водой бескостные руки.

Над плотами-однорядками развеваются манишки[20], выброшенные во время стоянки, только они не белые, а темно-зеленые, точно илистое дно. Посланных на разведку матросов нет уже больше трех часов. Ушли по соймам на берег и не спешат возвращаться.

– Да где же они? – бормочет капитан.

Туманов пожимает плечами, хотя вопрос адресован не ему – Ветлуге.

Река дышит ночным паром. Мерцание фонарей освещает щетинистое лицо капитана.

– Придут, – говорит боцман, пожевывая тонкие губы, – не в лесу же им ночевать.

Капитан прислушивается к мерному покачиванию огромного плота, собранного из сотни других с вкраплением белян и барж. Он словно думает вслух: «В лесу… ну да… придут… но все-таки… куда делись все остальные…»

Тьма скрадывает пространство; пароход тонет в ночи, тихий, обездвиженный, испуганный. Река украшена ленивыми огнями факелов и фонарей.

– Я пойду, – говорит Туманов, – она ждет меня.

– Кто? – спрашивает капитан.

– Она, – повторяет пассажир.

Капитан и боцман обмениваются усталыми взглядами. На их лицах озабоченность, но в молчании сквозит безразличие.

– Когда вернутся парни, – говорит капитан, – поплывем назад.

Туманов кивает.

«Дмитрий», который обогнал «Михаила» на подходе к Варнавину, зажат соймами. Белые трубы парохода кажутся серыми, палуба безмолвна и пуста. Пароход прочно врос в затор, у него нет возможности вернуться на Волгу, не этой ночью.

Вероятно, никогда.

«Сумеем ли вернуться мы?» – думает Туманов, спрыгивая на бревенчатую однорядку.

Над плотами пестреют разноцветные флаги с инициалами хозяев. Павел Дмитриевич никогда не видел таких рисунков и букв – что-то страшное таится в этих тряпицах, украшающих плоты, вцепившиеся в берег чалками и стиснутые посреди русла.

«Какие хозяева возьмут себе такие значки?»

Он сходит на берег, пробирается сквозь осоку и камыш и ныряет в лес. Он идет и идет, пробираясь сквозь пахучие хвойные заросли, без направления и мыслей. Его окружают дикая чужая чаща, бурые стволы и щетина иголок, сетка теней и серебряный лунный туман, который исходит от земли, а не от неба, и он счастлив, как ребенок, потерявшийся в карамельном поле. У леса нет имени, и Туманов принимает его таким, безымянным и молчаливым. Глаза человека ощупывают красоту спутанных ветвей, потемневшую зелень, узоры корней, чавканье мха. В кронах тихо вздыхают совы, сочные ягоды и маслянистые грибы дарят чудесные ароматы, дразнят, восхищают, пьянят.

Туманов бредет, хмельной и счастливый от пряного сырого воздуха. Он запрокидывает голову и ловит каждое движение. Хвоя щекочет его руки и лицо, как когда-то борода отца. В ногах шмыгают большеглазые зверьки, хрустят ветками и размахивают хвостами. Лес начинает петь, его голос звучит в ушах блаженной тишиной, тишиной без алых голосов и черного эха. Павел Дмитриевич улыбается. А потом, будто привыкнув к посеребренному мраку, понимает, что шагает не только среди стволов и ветвей…

Пробирается сквозь толпу бурлаков.

Ветер приносит звук выстрела, второй, и Туманов останавливается. Он хочет пить, он устал, но восторженный хмель никуда не делся. Мимо проходят молчаливые люди, от них пахнет речными камнями и растертым в пальцах рогозом, ушные раковины сочатся водой, а глаза широко открыты. Туманову кажется, что он знает их, их всех, словно бродил среди сплавщиков целую вечность, слушал музыку посиневших губ, растворялся в несбывшихся детских снах.

Лес светлеет, стволы расходятся, лунный дождь раздвигает ветви. Процессия выходит к пологому песчаному берегу. Огромный пляж освещен огнем факелов на длинных шестах, вбитых в песок, и исполинских костров, сооруженных из обломков плавучих изб и конур, в которых во время сплава с трудом умещались два человека.

Туманов снова возвратился к реке. К Ветлуге.

Он видит все это – реку, костры, людей – сквозь опущенные веки. Его наполняют восторг, великолепие ночи и сила света, обжигающего ресницы. Павел Дмитриевич открывает глаза.

Сестра стоит в пяти шагах, она в васильковом платье, на которое стекают рубиновые струи волос. Тихий водопад, прозрачный шепот.

Туманов смеется, полный напряженного восторга. За спиной шумит лес, восхваляя первобытную силу земли и безудержную власть течения. Запахи кружат голову. Журналист протягивает руку и касается верхушек сосен на другом берегу реки. Его дыхание сдавленно, а глаза полны слез. И он кричит, выбрасывая голос и слезы из тела, в котором так мало места для них.

Лия стоит перед ним и смотрит с любовью.

«Ты здесь». Он узнает и не узнает голос, но торжества так много, что думать об этом не хочется. Не сейчас.

Павел Дмитриевич ложится на песок, опускает веки, и река укрывает его пенным одеялом. На несколько долгих мгновений его лицо оказывается под водой. Но Туманов не тонет – просыпается.

Просыпается в избе, на скамье под иконами, под мягкими грустными взглядами Спасителя и Богородицы. Он видит еврея-промышленника в печном углу – и его растрескавшиеся глаза, и распахнутый, затянутый паутиной рот. А потом волна отходит, и вот тогда Туманов тонет… Не здесь, не сейчас…

Он погружается на дно реки, к липким водорослям и острым камням, между которыми вверх брюхом снуют красные рыбы. Его череп расколот ударом ворота лота, в трещину льется вода, из ноздрей разворачиваются карминовые ленты, а высоко, высоко, в холодном зеркале речного неба отражается заплаканное лицо сестры… Лия зовет с беляны, тянет к нему руки…

«Теперь ты понял, теперь ты можешь плясать».

Туманов открывает глаза и встает с мокрого прибрежного песка.