Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

греет и баюкает древнюю землю, пропитанную забытыми преданиями.

Улицы и переулки. Присутственные да общественные избенки. Одноэтажный особняк княгини Трубецкой, с пивной, мезонином и флигелем. Дом купца Мутовкина, построенный военнопленными турками. Храмовая колокольня перстом вздымается в перспективе торговой площади и Дворянской улицы. Кладбище для бедных висит на краю оврага, точно демонический скат с изувеченным крестами телом.

Туманов сворачивает с Полукруглой улицы и идет по вымощенному камнем Красницкому съезду. Проходит молчаливую кузницу, площадку для масленичного костра и заходит в горбатую избу.

Опускается на скамейку под образами. В печном углу возле ткацкого станка сидит на корточках еврей-промышленник. Его глаза открыты, но стеклянны. Легкая улыбка трогает его тонкие губы, тут же исчезает.

Павел Дмитриевич почти сразу забывает об этом человеке.

«Я могу… могу…»

Туманов знает, что может остаться здесь. И голоса не доберутся до него.

Один. В безразличном к движению городе.

Пройдут века, тысячелетия – здесь нет времени, – прежде чем река выйдет из берегов и найдет его. Это так соблазнительно – жить в тишине, в другом потоке времени, откуда ушли мертвые и куда не заглядывают живые.

Он ведь может остаться здесь? Предать Лию? Почему нет?

Она будет танцевать, а он – сидеть в безмолвной комнате. Две вечности.

Туманов улыбается внутри себя, уголки губ остаются неподвижными, любое движение таит опасность.

А потом он вспоминает отца. Видит его обгоревшее тело на пепелище Софийского собора.

Священник сидел на земле. С пожара прошло три недели, но Павел Дмитриевич слышал, как потрескивает и тает в ужасном хрусте кожа. Как плавится и горит жир. Как сокращаются почерневшие мышцы, заставляя двигаться мертвую оболочку.

Темные кости и алый голос.

«Если бы ты не пришел, я бы горел вечно», – сказал скелет, облепленный сгустками запекшейся плоти. Его отец.

Туманов встает с лавки. Подходит к еврею и тянет того за рукав сюртука.

– Тс-с… – говорит промышленник, не меняя позы. Звук вырывается из трещины его рта и уползает под половицы. – Она не видит меня… Здесь сухо…

Туманов отступает. Кто он такой, чтобы лишать другого вечности?

Он возвращается к «Михаилу» один. Город не замечает этого.

Замечает река – она ждала.

Варнавин удаляется. Трюм «Михаила» набит дровами – хватит, чтобы заскочить в Ветлугу и возвратиться в Козьмодемьянск. Пристань превращается в черное пятнышко, сжимается до точки и исчезает за акварелью лесов и лугов.

Туманов стоит на балконе. Пароходные трубы сыплют искрами, но журналист не замечает этого. Не замечать удобно и – «плыви по течению» – безопасно. Делать вид, будто тебя не волнуют огонь, вода и испарина земли. И то, что на судно не вернулись половина пассажиров и матросов. И что река…

…оживает: над водой, словно белый пар, поднимается гвалт голосов, которые сносит к «Михаилу» ветром. Туманов всматривается в близящуюся излучину Ветлуги, но ничего не видит. Прислушивается – шум просачивается в щербинку леса, но… вдруг это проделки черного эха? Лишь голоса в его голове.

И тут река вовлекает пароход в излом русла, и собравшиеся у бортов пассажиры видят плоты. Много плотов и «грузовиков», как называют тяжелые соймы, в узком фарватере. И бурлаков на них, загорелых, занозистых, злых.

На горизонте Ветлуга снова поворачивает, круто забирая вправо, и, кажется, расширяется, но туда еще следует попасть, проскочить.

Капитан направляет «Михаила» сквозь запруду из сойм. Орут бурлаки, бьются о плоты багры и колья. Пароходная команда нервничает. Никак не могут разобраться сплавщики – сцепились соймы, точно не поделившие бабу хлопцы, не разойтись.

Туманов видит свободную воду между левым берегом и соймой, но на пути парохода колышется ботелый[15] канат, которым зачалили длинный плот.

– Канат! Канат опустите! – кричит капитан.

В ответ летят бурлацкие трехэтажные любезности.

Пароход подходит к чалке[16] и останавливается, машина замолкает. Толпа на плотах настораживается, опускает колья, щупает взглядом «Михаил» и людей на борту, улыбается не по-доброму, опасно улыбается.

Матросы на носу поглядывают на капитана.

– Руби снасть! – кричит тот, и матросы бросаются за топорами.

– Руби! – вопят бурлаки, те, что на «Михаиле». Сейчас они «господа», а не речные мученики, домой возвращаются и жалости к братии не имеют.

– Руби! – голосят другие пассажиры, видя нахальное озорство сплавщиков. Бурлакам на соймах ничего не стоит опустить канат в воду и дать пароходу пробежать, так нет, радуются чужой беде, ухмыляются.

«Руби!» – хочет заорать Туманов, но тут бурлаки на сойме угрожающе подступают к пароходу.

– Руби гору наведенную! По носу, по носу руби! Бей змею подколодную! Топи! – исступленно гаркают они, замешивая воздух баграми, топорами и кольями.

Горланят в ответ бурлаки на пароходе, бросаются грудью на поручни. Нервничают матросы. Волнуются пассажиры первого и второго класса, поглядывают туда, откуда приплыли, словно есть еще шанс остаться в Варнавине, в городе-вне-времени. Жарко становится на палубе.

– Сейчас стекла начнут бить, – шепчет официант Игнат, смятый испугом и водкой. – Плицы на колесах ломать… Хоть бы так, хоть бы с топорами на борт не полезли…

Туманов хочет что-то ответить, но остроухий Игнат уже пятится по проходу, хватается за ручки дверей кают. В этот момент паровое сердце «Михаила» оживает, стонет и грохочет, бьют по воде «хлопалки», и судно бросается форштевнем на бурлацкую снасть. Канат натягивается – проклятия бурлаков заглушает набирающая ход машина – и вдруг опадает, оседает на дно, целый, но потерявший берег, – не выдержала пешня.

Пароход вырывается на свободу.

– Руби… – растерянно произносит Туманов, но думает о другом.

Где-то здесь, возможно, именно в этом месте, Лию забрала река.

Туманов не слышит алого шепота сестры, но наполняющий его ужас, черное предчувствие встречи кипит в груди, словно вода в котле.

Скоро ночь. Скоро…

Он почти жалеет, что не остался в Варнавине, в комнате, куда не может явиться прошлое.

А потом Ветлуга поворачивает и действительно полнится, раздвигая берега, однако Туманов видит, что это не имеет значения.

Их путь закончен.

Голоса раздаются в его голове одновременно.

«Ты пришел…» Алый шепот сестры.

«Ты пришел!» Безымянный возглас.

Затор огромен.

Царственные беляны, баржи с пароходиками и соймы. Наполовину очищенные от коры бревна[17], связанные в «клетки», которые, в свою очередь, составлены в плоты – и не разобрать, где кончается один, а где начинается другой. Слабосильный баркас судоходного начальства, который не сдюжит и с легкой однорядкой, – и он частица грандиозной пробки, закупорившей речное русло.

Ветлуга загустела деревом и железом, онемела по обе стороны от скопления судов и плавучих площадок, и уже через минуту-другую созерцания этой картины