Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

Туманов делает вид, что не слышит голоса сестры. Аккуратно вытирает пошедшую носом кровь, несколько минут стоит, прижимая платок к лицу, а потом прячет тряпицу в карман сюртука.

«Голос соврал, – думает Туманов. – Я слышал черное эхо… Не ее».

На Кашинской пристани он сдает вещи в зловонную матросскую каюту (пассажирская набита битком ветлужанами).

На горизонте тускло блестит черное ожерелье – устье Ветлуги караулят дощаники. Флотилия плоскодонок покачивает мачтами с прямыми рейковыми парусами. Волжские дощаники имеют четыре сажени в длину и две в ширину. На веслах сидят команды из четырех-шести хватальщиков. Павел Дмитриевич видит, как ожерелье теряет один камушек: лодка движется к плоту, показавшемуся из Ветлуги. На дощанике уже готовят якоря и канаты, чтобы подхватить однорядку и провести от устья до пристани. За свою работу хватальщики берут по пять целковых с плота; бурлаки костерят жадность хозяина – мучаются сплавщики без якоря, который по закону вроде как обязателен.

Туманов идет в город. Козьмодемьянск оживлен и приветлив. Здесь оканчивается путина ветлужских бурлаков, здесь они получают расчет и спешат на пароходах домой. Улицы города чисты, а в ресторане подают светлое, холодное, пенное.

Павел Дмитриевич поднимается, прячась от неспокойной реки и невыносимой набережной. Он договаривается о ночлеге в чайной Михалкова. Он слышит от прохожих о лесной ярмарке: уже скоро, седмица осталась. Он думает о задании редакции, о двойственной цели своего путешествия – очерк и сестра, сестра и очерк; как отличить совпадение от козней Ветлуги? Он поправляет очки и смотрит на церкви, при виде которых крестятся «мореходы», и тоже осеняет себя крестом.

«Во имя кого?» – спрашивает в голове незнакомый, надтреснутый усмешкой голос.

Сначала голоса были невнятны и тихи. Шепчущее многоголосье, с которым Туманов взрослел и которое скрывал от мира. Во время учебы в Петербуржском археологическом институте Павел дал голосам имя – «черное эхо».

А потом, будучи на службе в Московском архиве Министерства юстиции, услышал голос отца. Отец попросил прийти, и Туманов не мог отказать. Голос был алым… Все знакомые голоса были алыми, как кровь, которая текла по губам Туманова при их пробуждении. Он часто сменял платки и относился к кровотечениям как к легкому насморку.

Выйдя в апреле 1896 года в отставку, он посвятил себя путешествиям и дорожным заметкам. Публицистика вела его по малым рекам, закидывала в провинциальные уголки империи. Особенно трепетно Туманов изучал русское судоходство и жизнь бурлаков – очерки журналиста часто появлялись в «Историческом вестнике» и других столичных изданиях. Его, человека, попавшего на страницы главной национальной энциклопедии, не интересовали остатки древности, памятники внешней обстановки – только люди и их дела.

Он путешествовал и иногда слышал алые голоса и черное эхо. Он боялся их, но не мог противиться. Детство Туманова прошло возле Софийского кафедрального собора (отец был назначен настоятелем храма), среди разговоров о свете и пахнущих блаженной пылью книг, и уже тогда он понимал, что черное эхо – вовсе не дар Господа. А алые голоса… Хвала небесам, иногда они врали.

И никто его не ждал там, куда звал до боли знакомый шепот.

Мудреность ветлужского пароходства – его беда. Она в организации. У восьми пароходов семь владельцев, и ни о каком товариществе слышать те не хотят. Конкурируют пароходчики, не имея согласованных расписания и тарифов. Пристани выбирают как бог на душу положит. Барышей стараются побольше урвать, и так до первой половины июня, когда с вешними водами спадает навигация.

На второй день Туманов имеет разговор с иконостасным мастером, тоже ожидающим парохода на Ветлугу.

– На реке мелководье, – горюет молодой резчик, – кладь мою брать не хотят.

– А много грузить надобно? – спрашивает Павел Дмитриевич больше из такта, чем из интереса.

– Сорок пудов иконостаса, в Свято-Никольский храм везу. Может, другие возьмут? Иначе первобытным способом на дощанике придется плыть.

Нет вестей с Ветлуги, а желающие попасть туда всё прибывают – бурлаки с плотов, другие пассажиры с верховых и низовых пароходов.

Беседу прерывает весть о пароходе «Зинаида». Идет, идет, мол, из Нижнего, новенький, после освидетельствования, на реку Ветлугу с Унжи переведенный. Сдержанно радуются ожидающие, хвалят «Зинаиду» – не чета гнилым посудинам, лишь на дрова годным, для которых смерть всегда рядом: от искры, износа машины аль придонной карчи[13].

Ждут «Зинаиду», но не дожидаются. Провела, на то и баба.

На следующий день, в пятом часу пополудни, спускается «Михаил» Чиркина. Павел Дмитриевич торопливо выезжает от Михалкова и спешит к Самолетской пристани, куда по неровностям набережной уже катятся ветлужане. Стучит о камни багаж. Бурлаки просыпаются на ходу.

Двухэтажный «Михаил» бьется бортами о пристанскую баржу, скрипит железом, пробует сначала кормой, потом носом и, наконец, успокаивается. Из пароходного трюма по рукам матросов летят пыльные ушастые мешки, а возвышающийся на фоне закопченной трубы капитан кричит, что пассажиров сегодня не примет.

– На разгрузку подошли, по заре завтра собирайтесь!

Руки матросов вырастают перед бурлаками, они напружинены и грубы.

Туманов пробирается к перекинутым на баржу сходням. Его пропускают, признав наметанным взглядом высокую публику. Для такой места есть, остальным – разойдитесь, сказано ведь: по заре.

Размещением в первом классе заведует сонный тип, мятый и потертый, как и его старый сюртук, наброшенный поверх грязной ночной сорочки. Он то легкомысленно улыбается, то хмурится всем лицом, даже острыми ушами, – словно решает, к какому из берегов пристать: приветливости или серьезности. Туманов узнает в беспокойной фигуре официанта с «Мити», на котором он поднимался по Ветлуге два года назад. Павел Дмитриевич помнит даже имя – Игнат.

Игнат, в свою очередь, узнает Туманова. Ломко улыбается, суматошится, заглядывает в глаза и кивает своему в них отражению.

– А вы кем здесь? – спрашивает смущенно Туманов.

– Да тем же, все так же! Прислуживаю!.. Людям хорошим помогаю, как не помочь, как не устроить! Прошлый раз, помнится, вы с сестрой плыли?

Туманов смотрит на заляпанный жиром воротник. Кивает то ли пятну, то ли официанту.

– А вот и ваша каюта! Одноместная, на весь корабль одна! – пляшет вокруг Игнат, хотя в проходе с трудом разминутся двое. – А сударыня, сестра ваша, красивая, помню, как такую забудешь!

«Красивая… – думает Туманов, вяло благодаря воротник. – И она зовет меня».

– У вас кровь, – говорит официант и стучит треснувшим ногтем себе под носом.

Туманов слизывает вязкое и соленое с верхней губы и тянется за платком.

«Михаил» вовсе не дурен, если глядишь на него с берега. Хорошая машина, усердные