Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

колеса, поместительная надстройка. Но внутренняя запущенность отрицает любой порядок и комфорт. Даже в каютах словно отброшена мысль об удобстве человека, что уж говорить о рубках первого, второго и третьего класса.

Вцепившись в низкую решетку ограждения, Туманов смотрит на Козьмодемьянск, придавленный куцей майской ночью. Пароход, гонимый со всех пристаней ввиду ожидания вечерних судов, стоит на якоре. Внимает колыбельной Волги.

Туманов прислушивается к молчащим голосам. Его беспокоит чужой голос, обратившийся к нему во время прогулки по городу. Голос не открыл кровотечения – заломило зубы и виски. Раньше незнакомые голоса были лишь звуками, черным эхом перекрестных бесед, их невозможно было разобрать и понять – а значит, по-настоящему испугаться.

«Во имя чего?»

Павел Дмитриевич дрожит, и эта дрожь передается небу – начинается дождь.

Туманов разворачивается и идет в каюту.

Пароход набит живой кладью. В третьем классе люди сидят на лавках и грязном полу, их ноги поджаты, а фигуры скорчены. Многим не выдалось и такого отдыха – стоят стоймя, привалившись к стенам, дровам и багажу. Но рады и этому, улыбаются в неуютной дреме тем, кто остался на берегу.

Туманов думает о резчике и его сорокапудовом грузе. О всезнающих иконах, обтянутых серой тканью.

«Михаил» трогается утром. Ливень и внезапный холод захлопывают все двери, окна и люки. Горят керосинки, мучаются. Пассажиры стонут и задыхаются в тяжелом зловонии, уже в начале пути мечтая об остановке и свежем воздухе на балконе верхнего яруса. На ходу нельзя – ветер да трубный сор с искрами караулят волосы, глаза и платья.

В Ветлугу входят меньшим устьем и минуют первый перекат, горб уснувшего под речным песком чудовища. Не переставая, льет дождь. Несколькими верстами выше река полнится баржами, соймами и плотами. Ветлуга быстро мелеет, крупные суда сгружаются в паузки.

На Красноярском перекате мель поймала четыре баржи, две соймы разбились. В сыром воздухе висит отчаяние лесопромышленников и бурлаков, выраженное в ругани высшей пробы.

Когда успокаивается небо, Туманов обнаруживает себя на балконе в компании миниатюрного еврея из Белоруссии, с которым обсуждает опасные заторы на многочисленных ветлужских перекатах и кривулях.

Лесные берега, как наваждение, плывут в чистом хмелящем воздухе. Еврей говорит:

– Нет ничего проще, чем предупредить эту напасть. Очередь!

– Очередь? – переспрашивает Туманов.

– Именно! Простая, как хвост пса, очередь! Правда, потребуется усиленная водяная стража, а не перекатная лень, бакенщики эти, которые всё, что в руки попадет, загубят. С авторитетом стража, с голосом надобна. Чтобы объяснила бурлаку выгоды пропуска. Вначале не поймут, но потом присмотрятся к нововведению да смекнут, пользу осознают порядка нового.

Туманов кивает. Думал об этом, озвучил похожие мысли в одном из очерков.

А еврей уже порядками на Ветлуге возмущается. Много в нем слов, в этом маленьком курчавом человеке, который плывет к одному прогоревшему дворянину, чтобы стать хозяином миллионного лесного имения.

– Какая река богатая, а как бездарно используется! Навигация с половины лета встает… А причина? Два или три переката глубиной в шесть четвертей, при проходимости остальных!

– И что предлагаете?

– Судовладельцев да лесопромышленников сбором обложить, а на средства эти землечерпалки купить.

– А что… – начинает Павел Дмитриевич, но тут…

«Павлик, где ты? Почему не идешь?.. Они зовут…»

Туманов перегибается через поручень и кашляет в воду кровью, пытается выкашлять алый привкус шепота Лии.

– Что с вами?.. Осторожно!

Еврей тянет его за сюртук, цепляет под мышки, и Туманов понимает, что едва не рухнул в Ветлугу. Он отшатывается от низенького, опасного и для ребенка ограждения. Его испугало не вероломство балкона. За секунду до того, как еврей-промышленник пришел на помощь, Туманов увидел у пенной полосы вдоль штирборта парохода лицо сестры. Там, в кошмаре минувших мгновений, Лия выглядывала из воды и улыбалась объеденными мелким речным хищником щеками. И длинная кровавая слюна, исторгнутая глоткой журналиста, падала на холодные глаза сестры…

Туманов смотрит на берег. На маяк с фонарем. На будку бакенщика, унылую и неприметную, как и десяток других на Ветлуге. Видит сутулого старика, скребущего кистью по плавучему знаку, который выволокли на сушу, как дохлую рыбу. Красное и белое. Старик красит бакен в красное и белое. Зачем эти хлопоты, когда до закрытия навигации осталось две недели? Да и установят их на прежнее место, тогда как капризная река уже не раз сменила фарватер…

Красное и белое.

Алое и черное.

– Она утонула, – шепчет Туманов.

– О чем вы говорите? – спрашивает еврей растерянным шепотом. – Кто утонул?

– Моя сестра… Лия…

– Я не понимаю… Когда?

– Два года назад.

Пароходный путь по Ветлуге составляет пятьсот верст. Однако суда на всем этом протяжении готовы принять лишь Воскресенская пристань да пристани у села Баки и городов Варнавин и Ветлуга. Но река вовсе не пустынна: вдоль ее берегов проросли сотни поселений, усадеб и лесных заготовок. А оставь за спиной русло, вдохни свежего лесного воздуха, выдохни – и вот на горизонте уже поднимаются крыши и жаркие кашляющие трубы над ними.

К Воскресенской пристани «Михаил» нетерпеливо ластится в пять часов утра. Берег пуст и уныл, в маленькой сторожке взвывает ветер. Пароход выпускает людей на берег, точно пчел из улья. Кто-то сразу уходит на поиски извозчиков, кто-то остается на берегу с вещами. Шумная ватага каменщиков направляется в село за дешевой водкой.

Туманов остается на борту. Осторожно пьет водку, заедая ухой из стерляди и паюсной икрой. Официант, суетливый Игнат, приносит рулетики из маринованной сельди. Язык Игната заплетается, но Туманов не удивлен: неавантажными буфетами волжских пароходов извечно заведуют случайные и хмельные люди. Павел Дмитриевич рассеянно кивает, двигая полную рюмку по прейскуранту и не решаясь ее поднять.

С берега растревоженно пахнет тиной, стерлядь пахнет тиной, мысли Туманова пахнут тиной. Он выпивает.

Матросы грузят дрова. Машинисты курят вонючие папиросы. В лоцманской будке бодро и матерно ругаются.

Через час начинают возвращаться пассажиры.

– А слышал, брат, слышал, как ветер гудёт, – доносится до Туманова разговор каменщиков, – по селу, как по полю пустому? И думаешь, глядя: какая там жизнь?.. Жутко…

– Во!

– Что «во»?

– Жутко.

– Точно, брат. Знаешь, бывает суета, но кажется, что пусто всюду… А тут иначе, тихо все, ни души, а чудится, что спешат все куда-то, бегут по улицам… А в избах что…

– Тьфу, глупая голова! Зачем в избу полез?

– Не! По своей охоте я туда ни ногой. В окошко бес попутал глянуть… Вода там, брат, вода до потолка…

За Воскресенском «Михаил» поддает паров, проходит в тени высокого берега, на котором горбится церквушка из соснового бруса, и бежит без остановок