Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

Не стоило тогда соглашаться на уговоры Лии, брать ее с собой. Сплав к Волге на беляне, пускай и в качестве пассажира, весьма опасен… Туманов заплатил лоцману и водоливу за их присутствие на судне – купил сестре новенькую смерть.

Два года назад Туманов с сестрой поднялись на пароходе «Митя» от Козьмодемьянска к Ветлуге, а в обратный путь пошли на огромной беляне. Павел Дмитриевич собирал материал о жизни бурлаков. Лия, как ребенок, радовалась приключению. Даже ожидаемые лишения и неудобства воспринимала с восторгом, ее глаза говорили: «Ух ты! Это научит нас ценить каждое мгновение!» Она казалась прекрасной пленницей грандиозной беляны, сплавляющей лес к Волге. Юрким огоньком в деревянной клетке.

Плоскодонная барка, рассчитанная на один-единственный рейс (по прибытии ее по бревнышку отправляли на лесопильные заводы), имела пятьдесят саженей в длину, тринадцать в ширину и три в высоту. Она шла по течению с верховья реки, а ветер то надувал парус из рогожи, то оставлял его пустым. На беляне работали сорок человек, было и несколько семей, однако, в отличие от Лии, жены бурлаков принимали в постройке и сплаве активное участие. Спрятанные в телогрейки, платки и лапти женщины…

Беляна двигалась по Ветлуге кормой вперед. Боролась с течением, хваталась за фарватер рулями и огромными лотами. Белые сосновые бока, лишенные коры, покусывала Большая Вода. Еловое дно беляны опасливо всматривалось в речные глубины. На палубе, украшенной государственными и торговыми флагами, стояли казенки, в которых жила команда, – избушки тоже продадут на суше, как и рогожу, пеньковые канаты и крепежи. Будка лоцмана блестела золотом краски.

Несчастье случилось почти в самом начале пути.

Лия зачарованно следила, как бурлаки управляются с чугунными лотами, которые сдерживали быстрый ход беляны. «Шишки» на широких сторонах лотов полностью стирались о дно за две путины.

Бурлак подхватил цепь, скрепленную с толстым канатом, «косяком», и продел ее в «серьгу» лота.

– Опускай! Опускай! Не то сойдем!

Двухсотпудовый лот плюхнулся в воду и устремился к темному дну. Мужчины стравливали «косяк».

– Второй давай! – распорядился лоцман, маленький человек, командующий деревянной громадиной, в которой не сыскать было ни одного гвоздя, лишь лыко в щелях. – И якоря кидайте!

Сидя на бревнах, Туманов писал в блокноте. Иногда он поглядывал на сестру, сожалея, что не умеет делать рисунки карандашом.

Ветлужское побережье дарило взгляду оригинальные мотивы. Еловый лесочек в центре треугольной ясно-зеленой лощины. Грязно-бурую от ночного дождя дорогу, струящуюся к будке перевозчика. Безмолвный весенний ручей. Стадо овец на луговине.

– Поднимай! Поднимай, говорю!

Ветвился фарватер. Тащили из воды лоты.

Лия была совсем рядом, будто притянутая грубой силой бурлаков, их тяжелой работой и изящным коварством реки.

Туманов не видел, как это произошло. Ему, безутешному и промокшему до нитки, рассказали после: сломалась «серьга» второго лота, оборвался канат, и расходившийся ворот ударил…

Иногда ему кажется, что он видел лицо сестры. Там, на глубине. Когда пытался выпросить у реки ее тело. Иногда…

Поиски ничего не дали. Лию не нашли.

За двадцать верст от Варнавина «Михаила» нагоняет белотрубый «Дмитрий». Пароходы обмениваются гудками, ругаются «хлопалками», делят русло пенными тычками. А потом «Дмитрий» уходит вперед.

– На Ветлуге и конь пароход обгонит, – плюет вслед остроухий Игнат, – а тут другой «свисток».

А навстречу – никого. От самого села Баки – никого. Ни баржи с пароходиком, ни соймы, ни плота с шумной командой, проживающей реку на тяжелых рулях. Никто не летит к берегу на жалкой лодчонке, дабы, зачалив плот, судорожно навалиться грудью на торопко вбитую пешню[14]. Никто не собачится звонко и грязно, выясняя первоочередность хода на коварной кривуле.

– Не было такого никогда, – неспокойным голосом делится официант, – чтобы река в мае без плотов стояла!

Туманов растерянно кивает. И по своему журналистскому опыту знает: странно все это. Он открывает блокнот, в котором после смерти сестры перестал делать заметки о Ветлуге, и пишет.

А дебаркадер Варнавинской пристани уже перед ними. Сам город поглядывает свысока: крошечный, осторожный, устроился на горе так, что с реки почти не видать. Одни церковные кресты выставил, точно неупокоенную реку отпугивает.

– Два часа простоим, – говорит пышноусый капитан, – не меньше.

Туманов отправляется в город.

Ступая по крутой одномаршевой лестнице, он думает о дне, когда услышал алый шепот сестры. Он ждал его на протяжении двух с хвостиком лет. Считал, что готов, но все равно сорвался на крик, когда Лия позвала его.

Павел Дмитриевич игнорирует сулящие отдых лавочки и площадки, упрямо преодолевает ступень за ступенью. Его обгоняет матрос с белым сонным лицом. Следом обходит еврей, Туманов окликает промышленника, но тот не оборачивается. «Ну и бог с ним, – думает журналист, – а я сам, в тишине».

«Нет с ним никого, – говорит чужой голос, – и с тобой…»

Лестница заканчивается, и голос отскакивает, точно ветер по ту сторону захлопнувшейся двери. Остается лишь зубной и головной зуд, гадкая внутрикостная дрожь.

Туманова обступает торговая площадь. Новенькая каменная гостиница и старый деревянный собор подаются вперед, рекомендуя и приглашая. Особенно статна и величава гостиница – такая не оконфузилась бы и в губернии. Но площадь молчалива. Безмолвен даже гостиничный трактир. Брошены палатки, столы и телеги. Не торгуют здесь кренделем или конфетой, шерстью или кожей – ничем не торгуют. Туманов смотрит в удаляющуюся спину промышленника, вертит головой. Вокруг ни души.

Он выбирает улочку наугад. В стеклах очков отражается сонный, пустынный, провинциальный Варнавин. Почти полторы тысячи жителей, а куда ни сверни – ни пешехода, ни тающего за поворотом голоса.

Туманов поглядывает на окна деревянных домишек – и вдруг находит лицо, неподвижное, расслабленное. Человек смотрит куда-то вверх, и журналисту кажется, что варнавинец улыбается, тайно, как улыбаются во сне. Павел Дмитриевич машет этому лицу, но ему не удается обратить на себя внимание. Тогда он переводит взгляд, чтобы понять, куда смотрит истукан, и видит собор и часовню подле него. Часовня красиво обнажается в зелени сада, словно освобождая из ветвей свое ладное святое тело.

Туманов идет к храму. Здесь, как ему помнится по прошлому визиту, лежат под спудом мощи апостола Варнавы, который вместе с преподобным Макарием путешествовал по Ветлуге на камне. Часовня стоит на склоне, и бьет под ней ключ-колодец. Куда смотрит человек в окне? На кресты? На чернеющее серебро неба?

Потихоньку вопросы покидают голову Туманова. Чарующие своей тишиной городские пейзажи успокаивают его душу, массируют виски и плечи. Блаженно пахнут трава и листья. Поют в воздушно-зеленых кронах зяблики и соловьи. Высоко над рекой висит солнце,