Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

откуси ему пол-уха взамен. Еще легко отделался. Барыня требовала кошкой отодрать – это страсть как больно, кошка у барыни тонкохвостая, смоленая, в дюжину плетей. Хотя что барыне за гипсовое ухо мужниного папаши так убиваться, Юшка не дотумкал. Юшку-то она никогда не жаловала, да и мамку его после манифеста не отпустила, в кухарках оставила, чтобы всласть поизмываться, – и тоже неясно почему.

А что нос у статуи изъеден, так тут Юшка тоже не при делах. Это от частого птичьего опорожнения на оный. Зря картуз на барина напялили – для птиц будто отхожее место устроили: гадьте, милости просим. Те и рады – так и норовят присесть на козырек да скинуть плюху аккурат на нос. А Юшку всякий раз гоняют чистить. Он уж и помет научился различать. Этот, к примеру, скворечий – вон паучья лапка торчит, а паутины больше всего рядом со скворешней.

Юшка сполз осторожно по трухлявым перекладинам и чуть не наступил на двух одинаковых карапузов, присевших подле лестницы в траве. Он и не приметил, когда они там оказались. Игнашка с Макаркой и правда были точь-в-точь лисята – рыжие копны волос вокруг румяных щек и вострых чумазых носов. И виляли, гоняясь за курицами, как барин велел, точно юркие зверьки, а шевелюры хвостами на ветру вились-золотились. Эти двое пострелят встали на ноги раньше всей прочей малышни, наловчились убегать от баринова ружья, заряженного солью, и в полтора года носились быстрее соляной дробины. Отца у них сроду не было, а мать померла еще до вольной – околела от холода, когда в лютый мороз голой изображала хозяевам сцену из театра. Двойняшки ютились и кормились то тут, то там, иной раз пристраивались к козе молока пососать, ночевали в теплом сене на конюшне. Барин продать их не успел, а после уж никак было. Так и бегали по двору, как божьи твари, бариновы лисятки.

– Ю! – выпалил то ли Игнашка, то ли Макарка.

Их, в отличие от птичьего помета, Юшка различать не приспособился и звал обоих Игнашками, да они оба на одно имя охотно и откликались. Игнашка протянул руку и раскрыл пухлую ладошку, там лежала горстка мятой земляники. Юшка взял одну и закинул в рот. Сочная сласть разлилась по языку, и Юшка малость сомлел. Второй Игнашка молча посмотрел на него мутными глазами и завалился на землю. Рубаха задралась, обнажив россыпь красных язвочек на пухлой ножке. Юшка наклонился рассмотреть – точно так же у него пальцы от поташа разъедало. Он-то старался в рукавицах его растирать, а тут вон дробь вчерашняя, видать, пошла у «лисяток» язвами.

– Ишь ты, как тебя раскандыбасило-то… – Юшка натянул мальцу рубаху, прикрыв сыпь. – Смотри не хворай, а то хворых Карга забирает.

– Юшка! – взревел уже Ванька, но с крыльца так и не сдвинулся. – Песий говн! Айда, барыня тебя женить будет! На Фекле Тимофевне! – Ванька смачно расхохотался, выставил стриженую бороду под теплое солнце. Ему же лучше, что песий говн не чешется. Стоять и орать – дело нехитрое, так бы весь день простоял да проорал. – Женилка-то отросла? А? Ну, покажь! Или для Малашки ее бережешь? А девка-то свою для тебя не уберегла! Дожидаться еще тебя, малолетку…

Второй Игнашка ухватился слабыми ручонками за Юшкину штанину, подтянул тельце к его ноге, обернулся вокруг нее, как червяк, выдохнул соплю и закрыл глаза. Юшке будто сердце кто-то жамкнул. Он постоял, поглядел – длинна ли сопля, долго ли тянуться будет до земли, но не дождался, бережно вытянул из Игнашки свою ногу и направился к крыльцу. «Оклемаются небось, – обернувшись к ребятишкам, подумал он. – Лишь бы барину соли хватало, чтобы поташ на них не изводил».

Шел Юшка нарочно не спеша, воображал на ногах у себя березовые колодки и волочил ими еле-еле. Если Ванька не врал про барынину шавку, то Юшка бы лучше за курицами побегал, чем такое, – пусть даже весь поташ бы барин пострелил в него. Шавка была породы шпиц, мелкая и визгливая. Ребята, которых раньше вызывали «женить», сказывали дикое, но Юшка не очень-то верил в ихнюю брехню – дюже не благое это дело, даже по мерам его господ.

И правильно делал, что не спешил. Иван вдруг заинтересовался чем-то позади парня, приложил ладонь козырьком от солнца и, приглядевшись, с досадой сплюнул. Тотчас у ворот послышался скрип да кашель. Иван спустился бегом с крыльца и направился к воротам, кивнув Юшке: мол, айда, подмогни!

Юшка и рад был оттянуть немыслимое. Рванул, забыв про воображаемые колодки. И влетел с размаху в широкую потную спину конюха, когда тот внезапно остановился как вкопанный. Юшка выглянул из-за спины. Если б Архипа не увидел, решил бы, что нищие явились за милостыней. Ан нет, в воротах, как редкие штакетины в заборе, стояли четверо бывших господских крестьян. Кроме Архипа, Юшка никого поначалу и не признал – так они изменились с зимы. Но пригляделся, и точно: вон Ефимка Беспалый, щеки как наждак, босой, рубаха лохмотьями, ровно на пугале, висит. Ефим один из всех пришедших был не с пустыми руками – за плечами у него висел мешок, в котором, как показалось Юшке, что-то сопело и подергивалось.

Рядом Пантюха Сыч – этот не тощ, не бос, да только лапти-то драные, все одно что нет их, черный ноготь на черном пальце в дыре торчит, ткнуть в палец иглой – Пантюха и не поморщится. Говорят, перед самой Пасхой, когда снег выпал и холода ударили, дрова у Пантюхи все вышли – заместо оброка их сдал. Пошел он в лес за хворостом для обогрева, а за ним младшая увязалась без спроса. Испужалась следов звериных и давай скакать по сугробам, валенки черпали-черпали снег, да так там и остались. Отца-то нашла, а валенки так и сгинули. Пантюха свои ей отдал, вот пальцы-то и отморозил, не успев до дому добраться. Интересно Юшке: отвалился хоть один или нет?

Севка Домовой – тот, видать, и вовсе утомился стоять, присел на корточки, травинки рвет и в рот сует пожевать, зеленым схаркивает – уж целое болото нацедил под собой. Домовым Севку прозвали совсем недавно, до того Дурачком кликали, правда, за глаза все больше, ибо глуп он был донельзя, но не юродив на то время. После вольной же продал он дом, чтобы выкупить надел, поселился с семьей на своем отрезке, вот тогда и сошел с ума – решил, что домовой, который прежде в его избе жил, теперь в него перескочил. Разговаривал с крынками да ухватами,