Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

шанкрами[10], облизал девичий глаз и погрузился в него. Спустя момент другой глаз девицы выпучился, будто она пыталась что-то разглядеть, и вывалился, покачиваясь на тонкой нити. Последний слабый вздох сорвался с ее уст. Из глазницы ползучим гадом выглянул кончик языка.

Под руку подвернулась висящая на поясе обнизь, Панкратий рванул ее и бросил в светлицу. Высушенные уши осенними листьями зашуршали по полу. Нечисть качнула бурдюками на сморщенном лице, принюхалась. Забыв про жертву, бросилась собирать украденное сокровище.

Внизу уже стучали каблуки стрелецких сапог. Отчитник собрался с духом. Все еще смотря в зеркало, спиной вышел из-за угла и подкрался к копошащейся на полу нечисти. Ее безразмерный язык так и лежал на полу, растянувшись на добрую половину светлицы. Стальное лезвие взлетело и со свистом рассекло плоть надвое. Лихоманка взвыла. Отхваченный обрубок извивался синим червем.

Отчитник бросился вниз по лестнице. Мимо него пробежал Ваня Конюхов. Лоскуты кожи на разодранном горле колыхались, на губах пузырилась розовая пена. За ним хромал Исидор, придерживая рукой разрубленное наискось тело, которое шаталось, как треснувшая корабельная мачта в бурю, и норовило расползтись.

Оказавшись в светлице, покойники выхватили сабли и бросились на лихоманку. Спустя несколько мгновений все закончилось. Панкратий слышал ленивые удары, будто сонный мясник разделывал свежую тушу. Вскоре он решил, что пора вернуться.

Оба стрельца стояли посреди светлицы. Иван опустил руки, сабля валялась рядом. Исидор все еще заведенно рубил лежащую перед ним плоть. Липкая масса, словно тесто, поднималась вслед за лезвием и возвращалась в черную рану.

– Довольно, бес! – сказал Панкратий.

Исидор замер. Ноги служивых подкосились, и оба рухнули на пол. Паук возвращался под верблюжью власяницу, которая его сдерживала. Эту одежку Панкратий получил от египетских магов, которые тоже пытались изгнать беса, но потерпели неудачу. И все же они сделали куда больше, чем те европейские шарлатаны, что выдавали себя за отчитников.

– Снова мы вместе, – зашептал голос, – снова едины, никуда от меня не денешься и будешь гореть в адском пламени за ворожбу и чернокнижие.

– Молчи, нечистый. Простит меня Господь за спасенные души.

– Давайте в долг, не ожидая возврата, – сипло захихикал бес, – вот как в ваших книгах написано!

Панкратий ничего не ответил, он рассматривал то, что лежало на полу горницы. Что за нечисть неведомая обитала в северных лесах? Зверь или прежде была человеком? Инок в странствиях слыхал, что чернокнижники и ведьмы, желая продлить свой век, прибегают к разным снадобьям, которые изменяют их облик до неузнаваемости, превращают в уродов, что прячутся в лесах да пещерах. Могло ли это существо когда-то нести в себе искру божественного Промысла?

Он схватил голову лихоманки за редкие космы и рывком оторвал от перерубленной шеи.

Панкратий с десятником седлали лошадей. Голова лихоманки была приторочена к крупу. Неподалеку ждали крепко спеленатые сукном тела. Прав десятник: похоронить стрельцов надо по-людски.

Михаил Семеныч как бы невзначай подошел к монаху.

– Не нравится мне Борис, – шепнул он. – Как ты в терем ушел, так он меня все сторонился, отбегал, чуть ли не мечом отмахивался.

Действительно, Лопухин сидел поодаль, царапая острием землю.

Панкратий тихо примостился рядом:

– Что-то гнетет тебя…

Стрелец отдернулся – печаль поглотила его мысли, и он не заметил инока. Хотел вскочить, но узнал и кивнул. Помолчал, на глазах блеснули слезы. По виску ползла жирная блестящая муха.

– Вертайтесь без меня.

– Отчего это?

Борис отогнул ворот, под которым набухал чернотой карбункул.

– Исповедай меня, отче, а?

Панкратий задумался. Значит, мор добрался и до стрельца. От кого он подхватил болезнь? От чумного на лошади или от скомороха? Так или эдак, это его, Отчитника, вина.

– Так отлучен я.

– Отче, Бог-то – Он везде, не только в монастырях и храмах, так что услышит Он меня, а ты просто походатайствуй, мне ведь больше не к кому идти.

– Что же, давай послушаю тебя.

Рассказывал Борис долго. Учился он в монастыре, потом бежал к стрельцам, а тут грянул бунт в Москве. Он тогда еще совсем зеленый был, поджилки дрожали, пока с сотней входили в столицу. Сдерживали толпу за Москвой-рекой, Лопухин испугался и отбился от стрельцов. И вот побрел по городу, а из амбара мужик выскочил – огромный, косматый, с рогатиной наперевес, так Борис с испугу его и рубанул. Мужик пару шагов сделал и повалился. А за его спиной девчоночка плачет, малая еще, лет пять-шесть. Лопухин так перепугался содеянного, что только и чувствовал, что штаны мокрые, а на лице теплое и липкое. Тогда он побежал. Миновав добрый десяток дворов, остановился отдышаться. Тут и пришло осознание, что бородатый не нападал, а дочку защищал, а он, стрелец, получается, ее сиротой сделал. Вот об этом он никому не рассказывал и в этом хотел исповедоваться.

Панкратий выслушал все, потом сказал тайносовершительные слова и задумался:

– И что теперь будешь делать?

– Может, найду тот двор, ту девчонку. Вдруг не ушла она из города, не погубил ее мор. Расскажу ей, что все эти годы места себе не находил. Вымолю прощение перед кончиной!

– Может, и найдешь. Благослови тебя Господь.

Высоко летит птица кречет. Смотрит на притихшую столицу. Смотрит на двух всадников, которые, понурив голову, плетутся с печальной ношей. Мимо богатых усадеб и нищих хибар, мимо слобод и пышных садов. Пустуют улицы, редко где мелькнет в окне пламя свечи или перебежит дорогу стая крыс. Лопнул на теле столицы очередной нарыв. Сколько их было и сколько еще будет? Только Господу ведомо.

Снова голова на Московской заставе воспротивился:

– Не положено покойников из столицы вытаскивать. Вертайте их!

Снова зазвенело серебро.

От заставы ушли с тракта на извилистую тропу, через лес к небольшому кладбищу.

Вырыли две могилы и спустили туда тела. Монах прочитал заупокойную литию над покойными. После молча собрались и отправились обратно. Так и остались лежать Иван с Исидором под деревянными крестами в тени сосен.

Надо было возвращаться на заставу, откуда все началось, подьячий должен был выполнить обещанное.

Панкратий крепко задумался: если не примет его церковь, если не простит? Тогда что же ему, бродить по свету? Продлевать жизнь, пока не найдет избавления? Не уподобится ли он московской лихоманке? Не потеряет ли человеческий облик, разрываемый изнутри легионом бесов? Ответа у Отчитника не было.

Вечерело. Решили встать на ночлег у лесного родника. Расседлали и напоили коней.

– Вот и похоронили ребятушек по-христиански, – шмыгнул Михаил Семеныч и зашарил рядом с седлом, в поисках стащенного в балагане меха. – Надо бы помянуть.

Панкратий внимательно разглядывал