Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

– Скидывай кафтан! – рявкнул он.

– Зачем это?

– Быстро! И шапку скидывай.

Михаил Семеныч не смел ослушаться.

Как же Панкратий сразу-то не заметил?! Белая раздувшаяся ящерица выглядывала из-за плеча десятника. Поняв, что ее обнаружили, она попыталась скрыться в жидких волосах, но было поздно. Монах схватил плеть и ударил старика.

– Что ты делаешь, ирод?! – возопил Михаил Семеныч.

Панкратий продолжал остервенело хлестать его по спине и плечам. Заметалась ящерица, но везде ее настигали удары. Наконец спрыгнула на землю, тут-то Отчитник и наступил на нее. Она обтекла ногу и скользнула по ней вверх. Монах стиснул зубы.

– Знаешь, сколько тут нас уже? – прошептало из-под власяницы. – Нам уже тесно. Доколе сможешь еще сдерживать легион?

Десятник скулил, как нашкодивший пес.

– Вставай! – кинул ему Панкратий. – Все уже.

Михаил Семеныч приподнялся, закрываясь руками.

– Бес на тебе сидел, десятник, вот он тебе и нашептывал порочные желания. Вина сейчас хочешь?

Старик прислушался к себе. Потом мотнул головой.

– Это что же теперь… – прошептал он.

– Теперь? К жене вернешься, сыновей увидишь.

Отблески костра танцевали в каплях слез на лице десятника.

Панкратий проснулся с первыми лучами, дотлевала нодья, Черныш пасся неподалеку. Десятника видно не было. Только там, где Михаил Семеныч бросил накануне лежак, покоился сверток с разрезанной бечевкой. Это было письмо, которое подьячий передал десятнику.

Видимо, стрелец прочел его и хотел, чтобы Панкратий тоже это сделал.

Под пальцами захрустела желтая бумага, украшенная филигранью. Монах пробежался по аккуратным строчкам: «Получателю сего повелевается избавиться от инока Панкратия, известного как Отчитник, любым доступным способом, после решения указанным иноком вопроса с неназванной нечистью в столице. Подпись: подьячий Его Величества Миней Кузнецов»

Панкратий смял документ и, зарычав, бросил его в огонь.

– А ведь ты знал, что так и будет, – зашептал лукавый. – Знал, но верил, вдруг обернется по-другому.

– Замолкни! – Монах огрел себя плетью, и голос стих.

По лесной тропе спускался всадник. Панкратий узнал этот колючий взгляд и жидкие усишки под носом. На плече у подьячего гордо восседал кречет, а по лицу ползла толстая лоснящаяся зеленью муха.

Отчитник потянулся за саблей, но Миней, похоже, не планировал нападать. Он объехал на почтительном расстоянии бивак, бросил взгляд на тлеющую у костра бумагу, брезгливо поморщил нос при виде головы нечисти рядом с седлом. Задумчиво произнес:

– Слаб оказался десятник, не смог выполнить государственного дела, зато ты, монах, довел порученное до конца. Как всегда. Я в тебе не сомневался.

– Ты хотел меня убить, – проговорил Панкратий, сжимая рукоять.

– Конечно, ты же смуту сеешь, подрываешь веру в святую православную церковь. Но пока я передумал. До следующей нашей встречи. Нельзя такую тонкую работу чурбанам-стрельцам доверять.

Лицо Минея чернело на глазах, губы и язык вздувались, норовили лопнуть, но он будто не замечал, как болезнь сжирает тело.

– А письмо от патриарха?

Подьячий засмеялся, раздувшиеся губы колыхались:

– Ты, отче, конечно, мудр, но иногда, думается мне, Господь тебя разумения лишает. Нет никакого дела патриарху до тебя, он и слушать про отлученного не будет. Радуйся, что на дыбу не вздернули.

Миней пришпорил коня и понесся обратно по лесной тропинке. Его кречет сорвался с краги, стал набирать высоту.

Все меньше становился бивак, уменьшались монах и его верный конь. Стала точкой голова лихоманки, у которой вместо глаз воловьи пузыри. В муравья превратился скачущий в сторону столицы Миней. И где-то далеко ехал по Южному тракту помолодевший на добрый десяток лет Михаил Семеныч.

Наталья Волочаевская, Елена Щетинина

Холопы

Юшка плюнул на нос старому барину, потер ветошью – да зазря, птичий помет слюной не ототрешь, надо бы поташом, а молодой барин весь запас вчера на стрельбу по «лисяткам» извел, да и до того еще пуд соли расстрелял. Страсть как любит Федор Лексеич охоту на лис.

– Юшка, потрох, подь сюды! Барыня зовет! – Бойкий хрипловатый бас Ваньки-конюха прервал нехитрые Юшкины раздумья.

С тех пор как Федор Лексеич отпустил крестьян с Богом на вольную жизнь, а Ваньку оставил по обоюдному согласию, был тот и за конюха, и за повара, и за лакея, разве что не за горничных девок – хорошо хоть, что барыня их тоже назад приняла служить. Пусть господа и не оставили своих прежних затей вроде голого театра или охоты на лис, жилось дворне не в пример лучше, чем отпущенным. Те кору с осин обдирали – Юшка сам видал, когда за хворостом в лес ходил.

А раз было – поймали два мужика белку и взялись ее наживую раздирать, не могли голодухе противиться. Юшка тогда как увидел, так побросал свой хворост и как кинулся к дядькам, и молил, и плакал, и даже в руку жилистую впился, словно сам бельчонком тем был. Мужики решили: юродивый, ну его, баламошку, пусть бог сам с ним разбирается. И выпустили зверька на волю, а Юшку – с Богом восвояси. Юшка размазал слезы да подивился сам своей смелости: чего это он?

Хотя знал он, чего. Знал, только вот сказывать опасался – глядишь, и вправду блаженным прозовут. На мгновение показалось ему, что у белки той вместо передних лапок ручки человеческие. Маленькие, розовенькие, как у младенчика. И дергала она ручками так жалостливо, что, казалось, не тварь лесную мужики живодерничают, а как есть младенчика невинного. Захолонуло сердце у Юшки-то, ну и бросился он малютку божию отбивать.

Или вот кривой Архип после вольной тоже страху нагонял, когда забредал в усадьбу: вставал посреди двора и, покачиваясь, глядел исподлобья то на статую, то на господское крыльцо, пока Ванька его уговорами да пинками не выпроваживал за ворота! Люди говорили, что хозяйка его забрала малого да в город сбегла, с кузнецом, а у него, что ни вспашет, ни посеет, ничто не родится: то земля колом взбрыкнет, то ковыль сухой взойдет да лопух, будто сглазил мужика кто. А может, и правда сглазил, Карга-то приходила по весне в деревню – люди говорили.

– Юшка Полтора Ушка! Задрых, что ль, там? Иль второе ухо грызешь?

Юшка покачнулся на шаткой лесенке, прислоненной к статуе, но удержался. Нажевал слюны во рту – и от души еще разок схаркнул сквозь щербину в зубах: когда еще барину в рожу можно плюнуть и розог не отведать?! Старый гипсовый барин – вылитый молодой. Разве что половина левого уха отбита. Да и не отбита, а будто откушена. Кто откусил – неведомо, но досталось за это Юшке: Федор Лексеич возьми да и