Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

Сидящий был повернут к ним спиной, так что лица его они не видели. Голова на бычьей шее подергивалась, словно человек отнекивался от назойливой мухи.

– Эй, служивый! – крикнул Михаил Семеныч. – Какой полк?

Стрелец и не думал оборачиваться, только на мгновение замерла взлохмаченная голова и снова продолжила дергаться.

– Посмотрите, – кивнул десятник своим.

Лопухин с Конюховым спешились. Борис приблизился к сидящему со спины, положив ладонь на рукоять сабли. Ваня обошел колодец и остановился в сажени, вгляделся в лицо стрельца.

– Братишка, – на лице у Конюхова отразилась тяжелая работа, – да я, кажись, знаю тебя. – Он выпрямился и заулыбался. Затем замахал десятнику и монаху. – Это Исидор! Мы с ним служили, а потом его подьячий с другими посылал в столицу!

Сидящий стрелец уставился на Конюхова. Было непохоже, что он его узнал.

– Исидор, это ж я, Ванька!

Губы Исидора растянулись в улыбке.

– Узнаёт, смотрите! Узнаёт! – обрадовался стрелец.

Исидор захохотал, не отводя взгляда от Конюхова. Черный провал с желтыми бусинами зубов изрыгнул бульканье. Вдруг Исидор вскочил, в руке сверкнуло. Все так же хохоча, он ткнул Конюхова в горло коротким ножом.

Тот поднес руку к шее, на которой отворялся алый рот, шире и шире, и из этого рта выпрастывался на всю длину алый язык. Иван удивленно взглянул на окрасившуюся руку.

Взлетела сабля Лопухина, наискось обрушилась на плечо безумца. Лезвие вгрызлось ему в плоть, но он не ведал боли. Хохоча, ухватил торчащую сталь, попытался выдернуть ее, но пальцы соскальзывали с острия. Исидор бухнулся на колени, потом уткнулся лицом в траву. Конюхов сделал два шага, хотел что-то сказать, но только воздух пузырями вышел из раны, и стрелец упал подле своего убийцы.

Панкратий спрыгнул с коня, подбежал к Ивану, оторвал пуговицы, прижал руку к ране, извергающей кровь. Но тело стремительно холодело, а в груди стихало сердце.

Монах помотал головой:

– Помочь ничем уже нельзя.

– Как же так, батюшка?.. – всхлипнул Лопухин. На его лбу алел штрих крови.

Михаил Семеныч мял в руках шапку.

– Неужели это нечистая ему разум затуманила?

– Не знаю пока, – пробормотал монах, изучая лицо Исидора. Поднял ему веки и увидел бельма с точкой зрачка – такого немудрено спутать со слепым.

– А глаза ее, словно воловьи пузыри, кто посмотрит на них – ослепнет и разума лишится, – повторил Панкратий слова скомороха. – Оттащим обоих со двора.

За воротами нашли брошенную кузницу, сложили тела рядом.

– Оставьте меня с ними! – велел Панкратий.

– Так, отче, отпеть бы Ваню по-христиански, да и этого тоже, – тихо молвил Михаил Семеныч.

– Успеется! – отрезал монах и закрыл дверь перед носом у стрельцов.

Потом повернулся к покойникам. Обошел их. Достал из сумы несколько баночек. Запалил в одной пламя, из другой выплеснул на мертвецов немного мутной смердящей жидкости.

– Вылезай, нечистый, снова послужить надобно.

– О-о-о, отче, то, что у тебя на уме, – чернокнижием зовется!

– Я приказываю тебе, бес!

Чернота изливалась из рукавов сермяги и собиралась на полу в смоляного паука, растопырившего тонкие конечности. Паук поднялся и, быстро перебирая лапами, побежал к усопшим. Снова распался на капли смолы, которые наползли на тела и растворились в них. Спустя несколько мгновений пальцы Ивана дрогнули.

Вскоре Панкратий вышел к стрельцам. Те напряженно ждали: то с опаской оглядывались на злополучный терем, то на мостовую, по которой шмыгали крысы.

– Покойных положим на двор, – сказал монах, – я войду в терем, а вы ждите за воротами.

Что Иван, что Исидор были крупными детинами, а после смерти еще прибавили в весе, будто костлявая села им на грудь, – тащили каждого втроем, да и то все вспотели. Когда закончили, Панкратий повторил, вглядываясь в глаза собеседников:

– Что бы ни случилось, что бы вы ни увидели – ждите меня за вратами.

– А если не вернешься, отче? – спросил Лопухин.

Панкратий поглядел на него. По лицу стрельца ползла муха, тот пытался ее смахнуть, но муха возвращалась сызнова. Наконец он смирился с назойливым насекомым и перестал его замечать.

– Вернусь! – твердо пообещал Отчитник.

Во дворе остались Панкратий и покойники. Монах глянул на терем: в высоких окнах что-то мелькнуло. Он зашептал Иисусову молитву и вошел в дом.

В горнице лежало тело – судя по простой одежде, кого-то из челяди. Рука у плеча была вырвана с мясом, только белела расщепленная кость. Глазницы мужика пустовали.

Вещи были разбросаны в беспорядке, неведомая сила перевернула мебель. В воздухе стоял сладкий до тошноты смрад разложения.

Следующий этаж тоже выглядел так, словно по нему прошелся ураган. Даже несмотря на это, было видно, что купец Фомичев проживал в достатке. Но богатство не спасло его от мора и нечисти.

Наконец Панкратий поднялся в высокий терем. Там царил еще больший беспорядок. Вся мебель была свалена в дальний угол светлицы, куча напоминала огромную берлогу с норою.

Инок услышал тихий стон и поднял глаза. Зубы сами собой застучали, слова молитвы ледяными каплями сорвались с губ. На потолочной балке покачивались три женщины, рубищем свисали остатки изодранной одежды, гнилая веревка опутывала плечи и шею. Две постарше уже испустили дух, на месте глаз у них зияли черные провалы, а вот третья – совсем юная, с едва наметившимися персями, – еще была жива. Она взглянула целыми очами на Отчитника и прошептала:

– Батюшка, спаси…

В берлоге что-то недовольно заворочалось. Панкратий оглянулся: среди обломков мебели и разбросанных девичьих украшений лежало зеркало. Схватил его и заступил за угол, выставив краешек зеркала, чтобы видеть светлицу. Берлога зашаталась. Из норы выпросталась тощая рука с мосластыми суставами, следом вторая. Потом показалась маленькая сморщенная голова, имевшая больше общего с африканской опицей[9], которую доводилось встречать монаху в южных странах, чем с человеком. Только глаз не было видно, на их месте болтались бурдюками воловьи пузыри, источающие смрад. Лихоманка вытянула наружу тонкую ногу и помогла себе вытащить раздувшийся, как от водянки, живот. Она побежала к стонущей отроковице на четырех конечностях, по-паучьи раскидывая в стороны острые колена. Девочка заметила приближающееся чудовище и закричала на последнем издыхании. Нечисть ловко вскарабкалась на балку и принялась выпутывать трепыхающуюся жертву, словно паук – муху, попавшую в паутину.

Отчитник медлил, ужас не давал пошевелиться, скрюченные пальцы никак не могли нащупать рукоятку полуторки.

– Бес, делай свою работу! – прохрипел он.

Тем временем чудовище закончило приготовления. Оно склонило голову над отроковицей, из сухих губ показался язык, он вылезал и вылезал, и казалось, что ему не будет конца.

– Господи Иисусе Христе, сыне… Прости меня, я бы тебе уже ничем не помог, – шептал монах высохшими губами.

Синий язык, покрытый