Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

поползло на пол, то и вовсе труханул. Уже не помня себя, оттолкнул Ивана что было мочи. Бросился наутек через комнаты, сквозь весь дом, наружу, на белый свет, не мешкая, через двор, за ворота, в лес, не разбирая дороги, долго, до устали, пока не пришел в себя на заросшей ковылем поляне, где и повалился в сухую колючую траву.

Не мастер был Юшка соображать, что да как происходит в жизни за оградой господской усадьбы, и самолично жить да принимать решения ему доселе ни разу не доводилось. Барин велит, что делать, а барыня пошлет за ним, когда надобно, – зачем же себя утруждать ненужной мыслью и бесплодными хотениями? От них только кишки в животе крутит. Все одно ничего не выйдет. Только Маланья все любила помечтать о пустом. За что он ею и восхищался.

Юшка лежал на поляне лицом в облака и жевал травинку.

«А нынче-то как же? – размышлял он. – Вон он, барин, валяется мертвым чучелом…»

Юшка с силой зажмурился, будто хотел выдавить ту картину из глаз, но от этого она явилась перед ним еще яснее, и он разожмурился обратно. На нос ему присела бабочка. Пусть себе сидит.

Никто больше Юшке не скажет «поди-сюда-окаянный» и не пошлет птичьи говешки со статуи стирать. А уж тому, что освободился от затей Аглаи Ивановны, – тут он вздохнул тяжко и перекрестился, осознав, что не во сне ему привиделось вчерашнее, – и вовсе радоваться должен.

Облака наверху неслись как полоумные и кружили Юшке голову. Казалось ему, что поляна сейчас опрокинется и скатится он с нее аккурат обратно в поместье, а там все решено за него, пусть не барином, а мужиками во главе с Ефимом. Все равно ведь не надо думать ему, что дальше делать-то. Ну, убег он, а куда податься? Вся жизнь у него там. Маланья опять же… И кормить, небось, будут получше теперь. Живот на эту мысль отозвался ворчанием. Облака вмиг представились Юшке вереницей блюд, какие подаются на господский обед: кулебяки да расстегаи с пышными румяными защипками. Замечтался Юшка, чего с ним сроду не случалось, и забылся, сомлел, уснул, и только жадный ветерок пытался отнять у мальчишки травинку.

Так всю ночь и продрых, даже комары, набросившиеся на нежданную добычу, насосались свежей крови и так же безмятежно уснули прямо на нем. Проснулся от голода. Потянулся, не открывая глаз, и потянул носом: чем из кухни пахнет? Пахло травой и землей. Юшка встряхнулся, сел и вспомнил. Думать не хотелось, хотелось есть. Под лежанкой у него всегда была припрятана краюха с вечера. И где теперь та лежанка и та краюха? Он даже малость пожалел, что за ним не послали погоню. Сидел бы сейчас в усадьбе и горя не знал. Что там мужики учудили и удумали – не его ума дела, поди разбери их, взрослых-то. Может, так и надо.

Юшка повертел головой и понял, что не знает даже, куда забрел. Ни одной знакомой вешки, деревца все хлипкие – не залезешь, чтобы сверху посмотреть. Побрел куда глаза глядят.

Не любил никогда Юшка леса. Когда барыня велела набрать ягод спелых да грибов крепких, чтобы потом девки нажарили их со сметаной да варенье горячее, свежее сварили, – то дальше чем на полверсты и не забредал. А сделав дело, кидался прочь со всех ног, словно за ним черти гнались.

Ну а вдруг черти и взаправду погнаться могли? Матушка, когда жива была, сказывала, что барский лес проклят. Мол, есть в нем болото черное, в котором беглые крестьяне утопли. Утопнуть-то утопли, да не померли. Так и бредут по дну болота, думая, что все еще бегут – от старого барина-то, того, чья статуя стоит во дворе. А те, кто близко к болоту тому подходят, рассудка лишиться могут – и на самое лютое дело становятся способны. Только вот никогда не знаешь, где это болото – далеко ли, близко ли от тебя. Так прытко мечутся утопленники по дну, что толкают его во все стороны, раскачивают, и движется оно то туда, то сюда.

Поэтому заходил в лес Юшка всегда осторожно, крадучись, по сторонам озирался, принюхивался: не тянет ли откуда тиной, не несет ли гнилью, не смердит ли мертвечиной?

А сейчас забыл это сделать. Запамятовал – так хотел ноги унести поскорее, что лес защитой померещился. А теперь-то что – деваться некуда: кругом лес. В кольцо взял Юшку лес, не выпустит просто так.

Почесал Юшка голову. В усадьбу вернуться? Страшные дела там творятся, черные – хуже всякого леса. В деревню ему надо. Схорониться, упросить крестьян в подполе припрятать. Спасителям своим помогать за краюху хлеба малую да за крынку молока, по ночам выползать, чтобы ноги размять, – и жить, как хороняка, пока смерть не приберет. Хотя что это за жизнь-то будет…

Горько вздохнул Юшка – и тут же вздрогнул. Что-то коснулось его плеча – осторожно, вкрадчиво, словно пробуя его на вкус. Оглянулся – ветка это. Ветка от старого, корявого, трухлявого дуба. А ведь не было никакого дуба совсем недавно! Ей-богу, не было – лишь ельник да березняк!

Сделал Юшка опасливо шаг назад, подумал-подумал – да и поклонился дубу. Низко поклонился, до самой земли. «Наверное, сказать еще надо что-то?» – мелькнула мысль. Как в бабкиных сказках: поговори с лесными хозяевами приветливо, они над тобой и сжалятся…

– Здравствуй, батюшка дуб, – заговорил Юшка, подражая бабкиному говору и вспоминая детские сказки. – Не зла ради пришел я сюда, а случаем ведомый. Бежал я из усадьбы проклятой, вот и попал в твой лес. Отпусти меня, Христом Богом молю, не собирался я ни рубить, ни палить, ни копать!

Говорил все это Юшка, опустив голову, глядя в землю, – не знал, можно ли в таких случаях смотреть на хозяев леса. А вдруг они, как и барин, взгляда пристального не терпят? Даже если таковой и почудится – разбираться не будут, тут же в зубы вмажут?

Замолчал Юшка, потому что не знал боле, что сказать, прислушался, вперив взгляд себе под ноги. Тишина стояла в лесу. Птицы не пели, не скрипели жуки-древоточцы. Мертвая тишина. Гиблая.

Поднял мальчишка голову – и обомлел. Прямо перед ним стоял дуб. Так близко, что коли чихнуть – так лбом в него и влепишься! Замер Юшка в ужасе, на дубовую кору уставившись. А все потому, что шевелилась она – медленно, словно хоронился там кто под ней, еле дыша.

Онемевшей рукой перекрестился Юшка – а вдруг то чертов морок? «Защити, Пресвятая