Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

Панкратий достал из-под седла горсть клюквы, положил под язык полоску солонины.

Стрельцы тоже вытряхнули из сумок у кого что было. Десятник с надеждой перебирал пустые мехи.

– Едет кто, кажись, – пробасил Иван.

Запрядали ушами лошади путников, Черныш недовольно заржал.

По дороге неуверенно брела кобыла. Ноги она ставила наперекрест. Всадник полулежал в седле, уткнув лицо в жидкую гриву.

Кобыла поравнялась с костром, встала, покачиваясь.

Всадник разлепил опухшие потрескавшиеся губы:

– Пить…

Лопухин схватил дорожный туесок, плеснул туда воды, но Панкратий удержал стрельца.

– Как же так, отче? Человек ведь гибнет!

Панкратий ждал.

– Смотри, – процедил он сквозь зубы.

– Да что смотреть-то?!

Стрелец извернулся змеей, выскользнул, расплескивая воду, но не успел и двух шагов сделать, как всадник вскинулся. Из его горла потекла черная пена, суставы вывернулись, как у одержимого. Лицо, а следом и все члены потемнели, словно сажей запорошило. Лошадь вздыбилась и понеслась прочь, оставив на земле бездыханного седока.

Стрельцы стояли, раскрыв рты. Лопухин замер, с перевернутого туеска капала вода.

Панкратий подошел к телу, положил руку на грудь – нет ударов сердца. С уст не срывалось даже слабого вздоха. На шее и руках покойника смердели крупные карбункулы.

– Не приближайтесь! – велел монах.

Лопухин, который тоже заметил язвы, прошептал:

– Так он же чумной, отче…

– Знаю, – сказал Панкратий и голыми руками потащил покойного в лес. – Оставайтесь тут, – коротко бросил он через плечо.

Было уже сумеречно, но в далеком свете костра удалось отыскать крупные заросли валежника. Панкратий перетаскал сухое дерево поближе к дороге и подальше от чащи. Положил тело поверх. Потом вернулся к стрельцам, которые с опаской наблюдали за ним, и забрал из нодьи пылающий факел.

Умерший лежал на костре, ожидая своей участи. Панкратий зашептал заупокойную.

– Что же ты, отче, молитву талдычишь христианскую, а погребаешь, как поганого? – захихикало из-под власяницы.

Пальцы Панкратия до белизны сжали факел. Огонь лизнул запястье, но монах не шевельнулся.

– Давай! Жги чуму! Только никого ты не спасешь! – завизжал голос. – Мор не уйдет, пока не насытится!

– Аминь, – закончил Панкратий и воткнул факел глубоко в валежник. Дерево схватилось сразу.

Вскоре кожа покойного зашипела и лопнула, оголив скворчащее мясо, вспыхнули волосы, в воздухе засмердело.

Панкратий вернулся к стрельцам, лег у костра, те посторонились.

– Не бойтесь, теперь вам ничего не угрожает.

– А тебе, отче?

– А мне? – Отчитник прислушался к сидящему на груди, – Меня мор не берет.

Он завернулся в опанчу и уснул.

В путь отправились перед рассветом, скудно перекусив сухарями и выпив немного теплой воды. Иван жаловался на пустое чрево, но десятник обложил его по матери, и детине пришлось заткнуть не только рот, но и урчание в необъятном теле.

Вскоре показалась застава. Черные скособоченные телеги, поставленные одна к другой, перегородили дорогу. За ними слышались голоса и поднимался столб дыма.

– Эка, тоже чуму жгут! – цыкнул Михаил Семеныч.

Панкратий направил коня вдоль заграждения, но перейти его не получилось. Рослый стрелец перегородил бердышом узкий проход.

– Не положено. – Он махнул рукой в сторону столицы. – Там мор. Высочайшим приказом велено никого не пускать.

Монах смерил говорившего взглядом. Рядом остановился Михаил Семеныч.

– Старшего позови! – пробасил он сквозь усы.

Стрелец пожал плечами и удалился во времянку, откуда вскоре появился другой – в плечах шире, рожей наглее. Старший лениво подошел к путникам, облокотился на борт телеги.

– Ну чё? – Он сплюнул. Желтая харча упала в придорожную лужу.

Михаил Семеныч протянул бумагу подьячего:

– По государеву указу нам надо войти в столицу.

Стрелец искоса глянул на бумагу:

– И что с того? У меня тоже приказ: никого не пущать. Откуда я знаю, может, твоя бумага поддельная? – Он кивнул на поле с другой стороны заставы. Оно было усеяно людьми. Кто-то бездумно шатался из стороны в сторону, кто-то спал, многие собрались целыми семьями. – У меня вон сколько черни желает выйти.

Михаил Семеныч потянул из-за спины бердыш, зазвенели оружием Лопухин с Конюховым.

– Да как ты смеешь поперек царева указа идти?! – крикнул десятник.

– Готовсь! – рявкнул старший.

Еще несколько молодцев высыпали из времянки. Застава ощетинилась бердышами и ружьями.

Панкратий пришпорил жеребца, так что тот взвился на дыбы.

– Угомонитесь! – громыхнул он трубным гласом. Рысью промчался промеж враждующих, показывая открытую ладонь, и остановил коня напротив старшего заставы. – Если тебе царева указа мало, то вот…

Рядом со стрельцом упало несколько монет. Тот будто того и ждал. Помял в пальцах медяки.

– Серебро есть? – осведомился он.

За спиной осталась застава с ее мздоимцем-головой. Люди на поле с недоумением и страхом смотрели вслед удаляющимся к столице всадникам. Панкратий читал на их лицах немой вопрос: «Как это? Бежать надо, а эти, наоборот, в город идут».

Крепостная осыпь Скородома топорщилась острогами. Над башнями кружили и перекрикивались вороны. Ворота в город были сорваны: один створ лежал в грязи, а второй доживал век на уцелевшей петле.

На деревянной стене восседал кречет. Светлое пятно среди окружающей серости. Он пристально разглядывал путников.

– Холодает, кажись, – поежился Лопухин.

Панкратий тоже чувствовал, как от города тянет студеным дыханием.

Еще над городом висел смрад, ни с чем не сравнимый запах разложения. В европейских землях, где монаху тоже довелось побывать, были романтики, что воспевали красоту смерти. Но в действительности смерть – это холод и постоянный запах разложения.

Панкратий остановил коня.

– Если увидите крыс, то обходите их стороной, – сказал он спутникам. – Наденьте рукавицы и ничего в городе не трогайте.

Те переглянулись и полезли в сумки, благо нужная амуниция была при каждом. Ведь саблей или бердышом махать – руки мигом в кровь сотрутся, а вот в рукавицах оно хорошо выходит.

Город казался пустым, но спиной Панкратий ощущал боязливые взгляды. Не все дома были оставлены. Где-то заплакал ребенок. Кто-то высунулся из окна и мигом захлопнул ставни.

Москва дышала медленно, почти безжизненно, как умирающий на одре.

Михаил Семеныч поравнялся с монахом:

– Впереди стрелецкая слобода, только там никого нет.

– Где же все?

– Кто-то ушел шляхту бить, кто-то на заставе сидит, а иные… – Михаил Семеныч замешкался. – А иные сбежали от малодушия.

– Слышите? – Лопухин поднял палец. – Там музыка.

Впереди громыхали барабаны, надрывались дудки, до хрипоты огрызались трещотки.

– А ведь так и не скажешь, что никого нет, – усмехнулся Панкратий.

Они поехали на звуки и увидели толпу, которая собралась у слободы: мелькали цветные колпаки, деревянные мечи поднимались над головами, зияли прорехи в несвежей одежде.

У ближайшей избы сидел тощий отрок. Панкратий окликнул его:

– Что там происходит?

– Праздник! – пискляво ответил мальчишка. – Язву пужают!