Читать книгу - "Двор расколотой гармонии - Сара Джанет Маас"

не была довольная тишина, в которую он иногда впадал, наблюдая, как я рисую. Это была чистая, шокированная тишина.

Я крутанулась, чтобы посмотреть на него как раз вовремя, чтобы увидеть, как он рухнул на колени.

И потом он плакал и смеялся, и всё, что я могла разобрать в его безумном от счастья лепете, было одно слово: ребёнок. Я спрыгнула с табурета. Я тоже плакала к тому времени, как бросилась в его объятия, сбивая нас обоих на землю, и он положил руку на мой живот в изумлении.

Что-то изменилось в моём запахе с тех пор, как я попрощалась с ним тем утром, возможно, даже с тех пор, как попрощалась с детьми. Жизнь наконец укоренилась во мне.

Мы лежали вместе на полу, наш смех и наши слёзы смешиваясь, и только когда мы успокоились, я поцеловала его. Наша одежда исчезла после этого, и я оседлала его на полу студии, позволяя свету внутри меня сиять достаточно ярко, чтобы отбрасывать тени через комнату. Он снова начал плакать, наблюдая, как я двигаюсь. Тихие слёзы струились через поцелованную звёздами ночь, изливающуюся от него, и когда я наклонилась, чтобы слизать их, он достиг кульминации так сильно, что это отправило меня спиралью к моему собственному пику.

И теперь, как и после того времени в студии, его пальцы начали выводить праздные круги по моему животу, вверх к грудям, уже тяжёлым и ноющим так, что не имело ничего общего с желанием, нарастающим между моими ногами. Это был один из первых знаков, помимо рвоты, которая в последнее время была почти круглосуточной: мои груди опухли и болели.

Рис обвёл один из моих сосков, и он затвердел под его касанием. Он наблюдал, как он затвердевает через рубашку, словно кошка, наблюдающая за мышью.

— Рис, — сказала я, когда мой вопрос остался без ответа. — Почему Кассиан сказал, что ты был угрюмым?

Он закрыл рот вокруг моей груди, зубы скользили по мне через рубашку.

— Без причины.

— Лжец. — Я потянула его за волосы, заставляя голову подняться. — Скажи мне.

Он стряхнул мою хватку и уткнулся лицом в сторону моей шеи, опуская тело достаточно, чтобы показать мне точно, как это закончится. Я не могла остановить бёдра от подъёма навстречу ему. Ещё один ранний знак: я была ненасытно голодна. Не только едой.

Были ночи, когда я едва ждала, пока Рис войдёт в спальню, прежде чем разорвать его одежду, прежде чем упасть на колени и взять его член глубоко в рот, или попросить его трахнуть меня против стены. Были целые дни, когда я обнаруживала себя нуждающейся в нём внутри так сильно, что использовала свои даемати-дары, чтобы попросить его встретить меня в городском доме во время обеда, поскольку он был ближе к студии, чем наш новый дом.

Этот прекрасный, совершенный дом, который мы построили — с детской, которая, милостивый Котёл, будет занята где-то этой поздней весной.

Рис соответствовал моему неумолимому голоду своим собственным. Иногда мы шли медленно, наслаждаясь каждым дюймом друг друга, воплощая занятие любовью. Другие времена — чаще — это был чистый, грубый трах. Только этим утром я была так захвачена потребностью, что мы едва прошли через частный завтрак в нашей комнате, прежде чем я забралась к нему на колени и оседлала его, пока мы оба не стали бесчувственными от удовольствия.

Я спросила Маджу об этом вчера — нормально ли… хотеть его так сильно.

Да, ответила она, со сверкающими глазами. Многие будущие матери не говорят об этом, но это связано с изменяющейся сущностью вашего тела. Я не могу сказать вам, почему это так, но это нормально. Наслаждайтесь каждым моментом этого.

Рис сказал против моей шеи:

— Я был угрюмым, потому что не высыпаюсь. — Он лизнул вверх по стороне моего горла, и его рука скользнула в мои штаны. Я не остановила её, не когда его пальцы нашли влажность, ждавшую его. Он издал довольное рычание. — Видишь?

Я знала, что он уклоняется, и позволила этому пройти. Я узнала, что Рис скажет мне, что его беспокоит, когда будет в настроении и готов. Возможно, Кассиан неправильно интерпретировал это — возможно, это было направлено на мою сестру.

Я знала, что это маловероятно.

Но когда Рис скользнул пальцами внутрь меня, устанавливая порочно ленивый ритм, я позволила этому упасть. Это всегда было частью нашей дружбы: давать друг другу пространство решать, когда мы готовы говорить.

И потом была наша финальная сделка, вытатуированная на нас с тех пор, как мы победили Хайберн… Я поцеловала его глубоко, язык переплетался с его. Мы не проведём ни момента в этом мире без друг друга. Я могла только молиться, что наш ребёнок найдёт такую любовь однажды.

Рис довёл меня до края кульминации, и потом его рука и моя одежда исчезли. Он расстегнул штаны с дразнящей медленностью, наблюдая за моим лицом, когда вытащил свою значительную длину. Он наблюдал за моим лицом всё время, пока скользил в меня одним могучим толчком, и казалось, наслаждался каждым из моих стонов и бездыханных мольб, когда двигался глубоко внутри меня.

Словно запоминал это — всё это.

Когда мы оба тяжело дышали, лицо Риса было всё ещё зарыто в мою шею, а мои пальцы праздно переплетались в его влажной от пота рубашке, я сказала:

— Это ощущается реальным теперь, когда остальные знают.

Рис знал, что я имела в виду.

— Остался один человек, которому нужно сказать.

Я улыбнулась, потянув его за волосы, чтобы заставить посмотреть на меня. Рис подчинился, глядя вниз на моё лицо.

— Хочешь сообщить новость Мор или я могу? — Он знал её дольше всех, но я считала её своим самым дорогим другом. Сестрой, возможно, больше, чем мои собственные.

— Думаю, нам следует позволить ему сказать ей, — сказал Рис, кивая вниз на мой живот.

Я изогнула бровь.

— Как?

Он иронично улыбнулся.

— В следующий раз, когда Мор будет дома, мы опустим щит вокруг тебя. Посмотрим, сколько времени ей потребуется, чтобы учуять тебя. И его.

Я улыбнулась в ответ.

— Мне это нравится. — Я уже желала иметь какой-то способ запечатлеть лицо Мор в тот момент. Я провела рукой по шёлковым волосам Риса. — Есть ли у тебя какие-то имена на уме?

Рис ухмыльнулся.

— О, да.

— Я не доверяю той ухмылке ни на мгновение.

— Почему? — Он вышел из меня, и взмахом его магии мы оба были очищены. Я подавила нарастающий голод во мне при виде того, как он убирает себя обратно в штаны. —