Читать книгу - "Двор расколотой гармонии - Сара Джанет Маас"

ДВОР РАСКОЛОТОЙ ГАРМОНИИ

САРА ДЖ. МААС

Дорогой читатель,

Когда я начинала писать эту часть серии ACOTAR, очень быстро стало ясно, что история не умещается в один том. И это не трилогия в традиционном смысле — с привычной структурой и способом публикации. То, что вылилось из сердца, оказалось огромной, размашистой историей, которая не вписывалась в рамки того, что можно физически напечатать. Это путешествие требовало другого формата.

У издания бумажной книги есть свои ограничения. Типографии устанавливают лимиты по объёму — страницы, знаете ли, не должны выпадать. Но я не хотела вырезать важные части пути этих персонажей только ради того, чтобы клей держал переплёт или книга удобно помещалась на полке магазина.

Поэтому я придумала иной способ передать тебе эту историю. Такой, в котором я смогу рассказать её именно так, как нужно, и при этом ты получишь красивые физические издания всех частей.

Эта книга — Movement I — лишь начало большой истории. Она рассказана так, как я хотела, так, как того требовали сами персонажи. Это не роман и не «Книга первая». Это просто часть гораздо более длинной книги.

Movement II и III скоро выйдут (в одном томе), а Movement IV станет финальной частью. Мой замысел в том, чтобы все четыре части сложились в одну историю — которую лучше всего читать целиком, от Movement I до IV. Пути персонажей и ритм событий в этих страницах отражают именно этот замысел.

Кроме того, в конце книги ты найдёшь три «бонусных» сцены из серии, которые раньше публиковались только в специальных изданиях. Я всегда считала их каноном и писала с этим ощущением, вплетая события в полноценные книги. Много лет я мечтала, чтобы эти сцены стали доступны каждому читателю — независимо от страны и издания. Выход этой книги наконец дал такую возможность. (Рекомендую прочитать сцену с Азриэлем до того, как начнёшь Movement I.)

Надеюсь, тебе понравится это путешествие так же, как мне понравилось его писать.

ПРЕЛЮДИЯ

Была комната, едва ли больше камеры, глубоко под окутанной туманом крепостью его отца.

Это была его комната — его загон, как любили насмехаться старшие сводные братья, — и лишь раз в день ему позволяли выйти в холодную сырость, чтобы вдохнуть песню скалистых, исхлёстанных ветром гор и, если повезёт, почувствовать поцелуй солнечного света на щеках.

Матери не разрешали входить в загон. Встречи с ней ограничивались одним разом в неделю, когда они вместе ели скромный завтрак в её собственной тесной комнате несколькими уровнями выше. Один час — больше им не давали. Он сам носил подносы наверх, чтобы её слишком тонкие, измотанные руки не ныли ещё сильнее.

Хотя его собственные руки были ненамного лучше. Не после того, что сделали сводные братья три года назад. Он предполагал, что прошло три года — время здесь ничего не значило, отмерялось лишь тем, насколько выросли его крылья, как теперь они могли касаться обеих стен камеры, если он полностью их расправлял.

Бывали ночи, когда он вскакивал с криком, уверенный, что руки всё ещё горят, что кожа плавится, — и обнаруживал, что толстые, узловатые шрамы никуда не делись.

Когда это случилось, он был ещё совсем маленьким — крылья едва закрывали половину пространства.

Он помнил лишь вспышки. Смех, когда они смазывали его маленькие руки маслом. Затем пронзительный ужас при виде раскалённых жаровен, шипение углей, слышное даже через всю комнату. Глубокий страх в костях, когда он понял, что ничего не может сделать, чтобы остановить сводных братьев, сующих его пропитанные маслом руки в огонь. Жар, достигший напряжённых пальцев ещё до того, как они оказались в пламени, а потом мгновенный шок — он ничего не чувствовал.

И затем боль настолько полная, что всё погрузилось во тьму.

Он очнулся от рыданий матери; лежал у неё на коленях с такой болью в руках, в пальцах, что малейшее движение снова отправляло его в небытие. Так продолжалось какое-то время: вспышки сознания, волна агонии — и снова ничто.

Может, тени держали его под своей тёмной защитой. Может, это была милость. Но когда он наконец очнулся по-настоящему, руки изменились. Форма осталась прежней, но новая плоть натянулась поверх ожогов. Там, где кожа была гладкой, теперь она стала блестящей, грубой и тугой.

Вскоре его снова бросили в загон. И, как прежде, матери не позволили ухаживать за ним. Утешать его.

Он знал, почему мать почти всегда держали отдельно. Почему в конце её коридора была узкая, неприметная лестница, ведущая на верхние уровни, где обитал отец.

Сводные братья позаботились, чтобы он знал.

Сын шлюхи — мы и твою мать когда-нибудь трахнем.

Их собственная мать лично заперла его здесь в первый раз, когда он ответил на оскорбление. Во второй — они сожгли его руки до неузнаваемости.

Так он остался наедине с тенями, слушая слабую песню ветра, который иногда забредал в глубины горной крепости. Он разминал крылья так часто, как мог, повторяя упражнения, которые замечал у воинов отца во дворе.

Он выучил их все, запоминая каждую деталь за тот единственный час, что ему позволяли быть снаружи. Как воины двигаются, как держат клинки, как стоят, как взлетают без разбега.

Он никогда не летал. Ни разу.

Сводные братья насмехались и над этим. Но он тренировался, как мог, в загоне. Руки, зажив, снова обрели прежнюю подвижность — хотя первые месяцы они были скованными, иногда ныли, но вскоре вернулись к полной силе. И он тренировался. И тренировался.

Он был иллирийцем. Он не мог поступить иначе.

Мать часто напоминала ему об этом, шепча так, чтобы другие чуткие служанки не услышали и не донесли до своей вспыльчивой госпожи.

Ты иллириец, Азриэль — ветер поёт в самой твоей крови. Тебя нельзя заточить в клетку. Тебя нельзя сломать. Они запирают тебя, потому что боятся.

Он иногда забывал своё имя, пока не слышал, как мать произносит его. Почему? — спрашивал он снова и снова. Почему они меня боятся? Почему ненавидят?

Она целовала его в лоб раз, другой. Потому что ты другой. Они все это чувствовали с момента твоего рождения. И однажды ты покажешь им, почему это чудесно.

Когда он был младше, слова не имели смысла.

Но с годами Азриэль понял: она права.

Тени в его загоне — его камере — стали друзьями. У них были свои истории, свои рассказы о