Читать книгу - "Горничная для двух Ли. Том 2 - Лика Русал"

Художником. Человеком, который сам выбирает свою жизнь. Я и раньше хотел этого, но под влиянием Мокёля забыл… Просто принял то, что больше даже не выхожу из стен дома. Не задаваясь вопросом: «А почему?».

Я понимала его. Нам всем стоило научиться жить заново. Без преград и без магии.

– Ты справишься.

– Знаю. У меня была хорошая школа.

Доён поднялся и протянул руку – помочь мне подняться. Я с благодарностью приняла ладонь.

– Я люблю тебя, Соа. И всегда буду любить. Но я отпускаю тебя. По‑настоящему. Не потому что должен. Потому что хочу, чтобы ты была счастлива.

– Я буду.

– Я знаю. Отец сделает тебя счастливой. Даже если будет бесить своей молчаливостью и холодным кофе по утрам.

Я рассмеялась сквозь слёзы.

– Он уже бесит.

– Вот видишь. Идеальная пара.

Мы обнялись – крепко, по‑дружески, без той отчаянной страсти, которая когда‑то разрывала нас на части.

– Приезжай, – прошептала я ему в плечо. – Когда захочешь.

– Приеду. Обязательно.

Он отстранился, ещё раз улыбнулся и пошёл к дому. Я смотрела Доёну вслед, пока его фигура не растворилась в темноте.

Утром Доён уехал.

Машина стояла у ворот – чёрная, лакированная, с шофёром в фуражке. Джунхёк спустился проводить, но не подошёл близко. Остановился на крыльце, скрестил руки на груди – его обычная поза, за которой он прятал всё, что не хотел показывать.

Доён вышел с небольшой сумкой. Никаких чемоданов, никаких коробок. Только холст, завёрнутый в плёнку, – новая работа, которую он писал последние две недели, никому не показывая.

– Это тебе, – сказал он, протягивая холст Джунхёку. – Повесишь в кабинете. Чтобы помнил, какой у тебя сын талантливый.

Джунхёк развернул плёнку.

На холсте был особняк. Не тот, мрачный и проклятый, который мы знали, – а другой. Тёплый, залитый солнечным светом, с распахнутыми окнами и цветами на подоконниках. На крыльце изображены три фигуры: мужчина, девушка и юноша.

Семья.

Джунхёк долго смотрел на картину.

– Спасибо, – сказал наконец чуть дрогнувшим голосом.

– Не за что, – Доён улыбнулся. – Это тебе за то, что не бросил меня, когда мог.

Они обнялись – быстро, по‑мужски, хлопнув друг друга по спине. Потом Доён подошёл ко мне.

– Присматривай за ним. Отец без тебя – как дом без крыши. Крепкий, но дырявый.

– Я всё слышал, – отозвался Джунхёк.

Доён усмехнулся, но на отца, притворно возмутившегося его замечанием, не обернулся.

– Присмотрю, – пообещала я сквозь улыбку.

– Тогда всё.

Он поцеловал меня в лоб – нежно, будто прощаясь с сестрой. И пошёл к машине. Я смотрела, как он садится, закрывает дверь, как машина медленно трогается с места, выезжает за ворота, исчезает за поворотом.

Джунхёк обнял меня за плечи.

– Он вернётся, Соа.

– Я знаю.

– Не скоро. Но вернётся.

– Я подожду.

– Мы подождём, – поправил Джунхёк.

Мы стояли на крыльце, глядя на пустую дорогу. Ветер нёс первые жёлтые листья. Особняк за нашей спиной молчал – не тревожно, не зловеще. Просто молчал. Как старый дом, который пережил бурю и теперь залечивает раны.

***

Прошла ещё неделя.

Тихая, спокойная, почти скучная – без демонов, сражений и ритуалов. Я меняла свою жизнь постепенно: не ломала, не перекраивала, а просто впускала в неё новые привычки.

С утра я пила кофе с Джунхёком на кухне. Иногда мы молчали – и это было правильно. Иногда говорили о пустяках: какой фильм посмотреть вечером, не пора ли переклеить обои в спальне, стоит ли заводить собаку или кошку.

– Собака, – сказал Джунхёк. – Она хотя бы не сбежит при первой опасности.

Днём я помогала слугам – не как хозяйка, а как своя. Миён учила меня печь пирог с малиной, господин Ким показывал, как правильно полировать серебро, чтобы блестело, как зеркало. Я слушала их разговоры, смеялась над сплетнями, чувствовала себя частью чего‑то настоящего.

Вечерами мы сидели в малой гостиной. Камин горел – теперь всегда, даже когда становилось тепло. Джунхёк читал книги по управлению бизнесом.

– Скучно, – говорила я.

– Интересно, – возражал он.

Я рисовала – училась, медленно, неуклюже, но с удовольствием. Так и проходили дни. Пока через месяц Джунхёк не назначил день.

Отец Доёна должен был проснуться.

Мы стояли у замурованной двери в западном крыле. Стена уже не была бетонной: рабочие разобрали её по кирпичу, оставив только тонкую перегородку. За ней – комната, где двадцать лет спал человек, который когда‑то выбрал богатство и вечность вместо сына.

Доён приехал накануне. Похудевший, слегка загоревший от морского солнца, с лёгкой улыбкой, которая не сходила с губ. Галерея открылась, он сказал, дела идут хорошо, первую картину продал – какую‑то абстракцию, которую сам не понял, но покупатель заплатил хорошие деньги.

Он не спрашивал, как мы. Не ревновал. Не проверял, люблю ли я всё ещё его. Просто был рядом.

– Ты готов? – спросил Джунхёк.

– Нет, – ответил Доён. – Но это не важно. Он должен проснуться.

Джунхёк кивнул и, толкнув перегородку, открыл дверь.

В комнате, залитой тусклым светом, на старой кровати лежал человек. Ему было лет пятьдесят – или больше, я не могла определить. Лицо бледное, землистое, с глубокими морщинами. Глаза закрыты, дыхание ровное, едва заметное. Сквозь тонкую кожу проступали вены.

Доён шагнул вперёд, опустился на колени рядом с кроватью и взял отца за руку – холодную, неподвижную.

– Папа, – неуверенно позвал он. – Я здесь.

Человек не пошевелился. Но пульс на его запястье вдруг стал чаще.

– Он слышит тебя, – Джунхёк остановился за спиной приёмного сына, не вмешиваясь, но стараясь оставаться рядом.

– Что теперь?

– Ждать. Он просыпается. Медленно. Могут пройти часы, дни. Но он вернётся.

Доён кивнул, не оборачиваясь.

– Спасибо… отец. Что сохранил его.

– Я обещал.

– Ты обещал многое. Но это – самое важное.

Джунхёк молча положил руку на плечо Доёна и сжал его.

– Я оставлю вас. Побудь с ним. Сколько нужно.

– Я останусь с ним, – сказал Доён. – В особняке. Пока не встанет.

– Хорошо, – ответил Джунхёк.

Я видела, как он выдохнул. Как бы там ни было, но Джунхёк любил Доёна как родного. И переживал его отъезд гораздо сложнее, чем пытался показать мне и окружающим.

– Это не значит, что я возвращаюсь насовсем, – упрямство в голосе Доёна звучало слишком