Читать книгу - "Горничная для двух Ли. Том 2 - Лика Русал"

Особняк медленно возвращался к жизни. Не той, магической, проклятой, полной теней и шёпотов, – а обычной. Человеческой. С утренним кофе, скрипом половиц под ногами слуг, спорами о том, какую краску выбрать для гостиной, и пирогами, которые Миён пекла каждое воскресенье.

Западное крыло замуровали. Не магией – настоящим кирпичом и цементом. Рабочие приехали из города, хмурые, непонимающие, зачем закладывать дверь в хорошей стене. Джунхёк заплатил им втрое. Сказал: «Так надо». Они не спорили.

Отец Доёна всё ещё спал за той стеной – в стазисе, без боли, без снов, без времени. Джунхёк говорил, что разбудит его, когда всё устаканится. Когда Доён будет готов. Когда они оба будут готовы.

Мы ждали.

Доён не уехал сразу. Он остался на месяц: помогал слугам, бродил по коридорам, подолгу сидел у замурованной двери. Я видела его иногда из окна: он стоял в саду, глядя на кусты сирени, за которыми скрывался склеп – теперь лишённый магических символов, самый обычный, из камня и бетона. Не курил – ведь бросил, – но плечи у него были опущенными и напряжёнными.

Доён не злился на меня. Я проверяла – много раз, по‑женски, выискивая в его взгляде обиду или горечь. Не находила. Только тихую, глубокую печаль. Ту, которая не проходит за месяц. Может, не пройдёт никогда.

Джунхёк не давил. Не спрашивал, люблю ли я его по‑прежнему. Не требовал доказательств. Просто был рядом – по утрам за кофе, по вечерам у камина, иногда молча, иногда говоря о пустяках, о которых раньше никогда не говорил.

Однажды он сказал:

– Ты знаешь, я ненавижу зелёный чай. Пил его двадцать лет, потому что отец говорил, что это полезно, а мне никогда не нравилось.

Я рассмеялась, ведь на душе стало так легко и просто после. После всего, что нам пришлось пережить, вкус непонравившегося чая казался мелочью. Но такой семейной…

– Так пей чёрный.

– Я и пью. С тех пор как ты сказала, что он лучше.

Мы сидели на кухне. Миён пекла очередной пирог, господин Ким и другие горничные наводили порядок в комнатах, которые теперь не занимали никакие «партнёры по бизнесу». За окном шёл дождь – обычный, земной, октябрьский.

– Я останусь, – сказала я тогда. – Насовсем. Раньше мечтала вернуться в Сеул, но теперь поняла, что мой дом здесь.

Джунхёк не ответил. Просто взял мою руку и сжал.

Сегодня Доён уезжал.

Я знала это с вечера – он сказал за ужином, спокойно, будто речь шла о погоде:

– Открываю галерею в Сеуле. Нашёл помещение. Съезжу, посмотрю, подпишу бумаги. Если понравится – останусь.

Джунхёк кивнул. Ни одного лишнего слова. Только пальцы на бокале побелели.

Я смотрела на Доёна. Мальчишка, который стал мужчиной за последние месяцы. Который любил меня так, как умеют любить только в двадцать – без оглядки, без страха, без плана на будущее.

– Надолго? – спросила я.

– Не знаю, – он пожал плечами. – Может, навсегда.

Тишина повисла над столом. Миён замерла у плиты, не зная, уйти или остаться. Где‑то в коридоре часы пробили девять.

– Я провожу тебя, – отозвался Джунхёк.

Доён посмотрел на отца. Долго, внимательно. В его взгляде смешалось всё: благодарность, боль, надежда и что‑то ещё – тёплое, детское, что он прятал годами.

– Спасибо, отец. За всё.

– Не за что.

– Я серьёзно.

– Я знаю.

Доён встал, обошёл стол и обнял Джунхёка – крепко, по‑сыновьи. Тот не отстранился, наоборот, прижал к себе, похлопал по спине, как когда Доён был маленьким и боялся темноты.

Я смотрела на них и чувствовала, как слёзы подступают к горлу.

Потом Доён подошёл ко мне.

– Пойдём, Соа. Прогуляемся. Напоследок.

Мы вышли в сад.

Ночь стояла холодная, звёздная. Луны не было – только россыпь мелких огней над головой, каких не увидишь в городе. Вдали, за холмами, темнел Сеул: сотни тысяч окон, сотни тысяч жизней, которые ничего не знали о демонах, о проклятиях, о Камне Равновесия.

Доён шёл рядом, не касаясь. Я чувствовала его дыхание – ровное, спокойное. Не то, каким оно было раньше: сбитым, прерывистым, полным страсти и отчаяния.

– Ты изменился, – неуверенно начала я.

– Просто перестал притворяться, – Доён пожал плечами.

– Притворяться? В чём именно?

– Что я – тот, кем не являюсь.

Мы остановились у старой скамьи под дубом.

– Садись, – он кивнул.

Я села. Доён опустился рядом, но не вплотную – оставил расстояние. Уважение. Прощание.

– Я долго думал, – начал он, глядя в небо, – о нас. О том, что я чувствовал. О том, что ты чувствовала.

– И что понял?

– Что я любил не тебя. А идею тебя.

Я замерла.

– Объясни, – попросила тихо.

– Я увидел в тебе женщину, которая может меня спасти. От одиночества. От отца. От самой себя – той, которая боится, что её бросят. Ты была для меня не человеком. Ты была ключом.

– Ключом к чему?

– К нормальной жизни. К тому, чтобы стать настоящим Ли. Чтобы доказать: я чего‑то стою.

– Ты и так чего‑то стоишь, Доён.

– Теперь я это знаю. Раньше – нет.

Доён повернулся. В его взгляде больше не отражались звёзды – только тихая благодарность этому моменту.

– Ты помогла мне это понять, Соа. Не потому что выбрала – потому что была честна. Ты не играла со мной. Ты не обещала того, что не могла дать. Ты просто… была рядом. Даже когда знала, что я не тот, кто тебе нужен.

– Ты нужен мне, – я взяла Доёна за руку. – Просто не так, как Джунхёк.

– Я знаю. И это нормально. Правда.

Он улыбнулся – не той, прежней улыбкой, дерзкой и мальчишеской. Другой: взрослой, усталой и настоящей.

– Я буду скучать, Доён.

– Я тоже. Но мы не прощаемся навсегда. Я буду приезжать. На праздники. Когда отец позвонит и скажет, что починил крыльцо и нужна чья‑то помощь, чтобы проверить, не проваливается ли оно снова. Или какую ещё ерунду придумывают отцы, чтобы зазвать блудных сыновей домой?

Доён хмыкнул собственной шутке, и я улыбнулась.

– Ты поэтому уезжаешь? Чтобы не видеть нас вместе?

Доён покачал головой.

– Я уезжаю, потому что мне нужно стать собой. Не сыном Джунхёка. Не парнем, который безнадёжно влюблён. Не мальчиком, который ждёт, когда его спасут. А просто – Доёном.