Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

– Правда. – Апракса улыбнулась. – Снова ты как солнышко ясное. Слава богу, наконец хоть сыскался лекарь настоящий! Кто же это?

– Да Богдалец говорит, старших дома никого не было, куда его Роман послал, он с девицей говорил. Девица и дала закваски в горшочке. И смотри-ка – бог не без милости, и правда помогло!

Всеволод широко улыбнулся. Был бы не в тесной горнице – подпрыгнул бы от радости. После долгих недель докучливой хвори так прекрасно было снова ощущать чистую гладкую кожу. Утих докучливый зуд, и ни одна девица больше не сочтет его страшилищем. Пока на коже горела кровь огненного змия, тот не был побежден окончательно, он словно цеплялся за Всеволода мертвой рукой. Вместе с этой хворью отстанет память о злыдне, и жизнь пойдет как прежде, даже лучше!

– Бороду сбрей, – посоветовал улыбающийся Роман, – и будешь краше прежнего!

– Я-то буду. А ты, Апраксинька… – Всеволод осторожно присел на край лежанки и бережно взял легкую, чуть влажную руку снохи. – А ты-то… красавица наша. Давай велим сюда ту знахарку привезти, пусть она тебя полечит. Ко мне всех перетаскали, а тебе-то поболее моего нужно.

Сейчас Всеволод очень жалел, что не мог раньше сдружиться с ней. Но пока сам Роман ее избегал, соваться к жене брата Всеволоду было бы неприлично (мельком вспомнил, что, когда прошел слух о беременности Апраксы, виновником было заподозрили его). Но теперь, когда темная туча вражды сама собой рассеялась, Апракса очень ему понравилась. Несмотря на нездоровье, она оказалась женщиной доброй, искренней и и сердечной. Всеволод готов был полюбить ее всей душой, как сестру, и в ее глазах видел такую же любовь. Не понимал только, почему она смотрит с тоской и жалостью – будто это он от слабости полдня в постели проводит и вечно горит.

– Давай привезем! – почти молил он. – Я сам съезжу… Ох, нет. Мне нельзя.

– Отчего же?

– Она, лекарка, лечить-то умеет, да сама не в полном разуме. Сказала Богдальцу, за лечение иной награды не хочет, а только чтобы я ее в жены взял.

– Ого! – восхитился Роман и хлопнул себя по колену. – Смела девица!

– Она-то смела, да я-то как в Плечеев привезу дочь крестьянскую и скажу: вот вам, бояре именитые, это жена моя, ваша госпожа и над женами вашими первая. Да они нас обоих в клочки разорвут. Бесчестья такого не потерпят. Оправлю ей всякого – платья цветного, узорочья. Пусть с хорошим приданым в версту себе выбирает жениха. Ну что мне до нее. Апракса, что же ты тех лекарей к себе-то не позвала?

– Не помогут мне лекари, Всевушка. – Апракса слегка сжала его руку. – Сгубили меня кость могильная и злоба черная. Что на свадьбе нашептано, того не отшептать. Протяну сколько бог даст, а там уж будь его святая воля надо мной.

– Да нет, что ты… Бог не без милости…

У Всеволода вытянулось лицо. Он видел, как сильно сдала Апракса со дня свадьбы, как она худа, бледна, как безжизненна ее истончившаяся рука, как лихорадочно горят глаза, как блестят на лбу и на шее капли пота, и она все время утирает их платочком. Его вдруг со всей ясностью осенило: она же умирает. И понимает это, но не ропщет. Всеволод внутренне застыл, ошарашенный мужеством этой молодой женщины. Она вышла замуж менее полугода назад, боролась с неприязнью в чужой семье, в чужом краю, но не озлобилась. Только-только между нею и мужем все наладилось – жить бы да радоваться, добра наживать, детушек растить. Но если господь ее исцелит, это будет чудо.

– Ты будь добр и милостив, – продолжала Апракса, – вот что я тебе дам.

Она вынула из-под подушки узелок, развязала его, и Всеволод увидел простенькое бронзовое колечко, позеленевшее от времени.

– Возьми. – Апракса вложила кольцо ему в ладонь. – Поедешь по Оке – в прорубь брось. Пусть там берет, кому надо. А мне уже только бог поможет.

***

На другой день после встречи с Богдальцем Елеса встала на лыжи и вскинула на плечи большой короб, набитый свежими караваями и твердыми кругами белого, ноздреватого козьего сыра. Среди них притаился и туесок свежего коровьего масла. С таким грузом она, конечно, не могла бегать зайцем, и пришлось полдня пробираться на лыжах по глубокому снегу через лес. Выйдя на тропу к Ненаглядову, Елеса вспомнила, как летом на этом самом месте, с этим же коробом на спине, повстречала двух волков, и как те напали на нее, чтобы отнять принесенные для Ермолая хлеб и сало. Усмехнулась криво: в то время Ильяну и нужды не было до ее возни с двумя невольными оборотнями. А ведь одному из них привелось стать его убийцей.

А если бы она сама знала? Что проку знать судьбу – от нее не уйдешь, хоть что делай. Сказывают, у одного мужика в Яхонтовке дочь родилась, а домовой из-под печки и скажи: мол, как семь лет сравняется, в тот же день в колодце утонет. Мужик запомнил. Вот прожила дочка почти семь лет, близится день, мужик взял да колодец досками забил. Она утром выходит, идет к колодцу, отец следит за ней. Подошла, за доску взялась, с одного конца, другого, ищет, где приподнять. Не смогла. Залезла на крышку, легла и разом умерла. Вот так. Даже реши они с Ермолаем летом сгубить одного из волков, он бы за своей жертвой с того света пришел.

Елеса шла дальше по тропе, а мысли летели назад, в лето, когда она кормила волков кашей из горшка. Как смотрела на них, спящих молодцев, в ночной темноте «заячьим глазом», любовалась младшим, иногда несмело разглаживала его русые кудри, отчаянно желая знать, кто он и откуда, за какую вину в волчью шкуру одет. Не разгадала знака: для судьбы ее он был волком.

Добравшись до заимки, Елеса там осталась ночевать. Настала Анна Темная28 самый короткий день в году. Елеса пустилась в дорогу в сумерках и пришла на место в сумерках, а дневной свет лишь заглянул в лес да и пропал. Пробираться домой было уже поздно, да и мать уж очень ей обрадовалась. Так обрадовалась, что у Елесы язык не повернулся рассказать о смерти Ильяна. Мать, конечно, спросила, не объявился ли брат. «Нет», –