Читать книгу - "Школа. Питер. Любовь - Саша Керн"

суета, пока мы разбирали пироги и помешивали чай ложечками. Над столом висел старинный абажур, от которого падали свет и тени на наши лица, чувствовался уют и тепло. Взгляд снова скользнул к фортепиано.

– Вы играете? – вырвался у меня вопрос, когда все вдруг замолчали.

Тамара Викторовна усмехнулась, обхватив ладонями красивую фарфоровую чашечку:

– Давно уже нет, милая. Артрит проклятый отобрал любимое занятие. Только вспоминаю, как мы раньше играли и пели. Последний раз на нём играл Максим в один из летних вечеров. А Рита подпевала…

Я взглянула на Макса, словно до этого момента совсем его не видела.

– Ты играешь… на фортепиано? – Мне кажется, моё изумление заметили все. А я даже не обратила внимание на незнакомое имя. Меня удивляла музыкальность Макса, которую он почему-то ото всех скрывал.

Кравцов потупился, закусил губу и, посмотрев на инструмент, пожал плечами.

– Это не то, чем сейчас модно хвалиться. Но да, было дело…

– Ну-ка, сыграй, – мягко произнесла бабушка, отставляя чашку. – Порадуй нас с Наташей. Мой любимый романс помнишь?

Макс вздохнул, сложив руки у себя на коленях.

– Ба… Ты же обещала, что не будешь меня смущать.

– А кто тебя смущает? – Тамара Викторовна приподняла бровь. – Нас с Наташей уже давно никто не развлекал. Так что порадуй бабушку и сыграй. Мне кажется, Полине тоже должно понравиться.

Макс покачал головой, но всё же поднялся и подошёл к инструменту. Провёл рукой по крышке, поднял её, сел на стульчик. Пальцы на мгновение зависли над клавишами, будто он вспоминал, как играть, а потом зазвучала музыка, от которой, как и от игры на гитаре, побежали мурашки.

Мелодия наполнила комнату, и я сразу её узнала. Это был романс на стихи Марины Цветаевой, который играл в новогоднем фильме, его любила мама, – «Ирония судьбы»:

Мне нравится, что Вы больны не мной,

Мне нравится, что я больна не Вами,

Что никогда тяжёлый шар земной

Не уплывёт под нашими ногами.

Мне нравится, что можно быть смешной —

Распущенной – и не играть словами,

И не краснеть удушливой волной,

Слегка соприкоснувшись рукавами…

Голос Тамары Викторовны звучал мелодично, но хрипловато и глубоко, будто звук шёл из самой груди, из сердца, и оттого исполнение пробирало до глубины души. Я даже не могла представить, какими же были её роли в театре. Я переводила взгляд с Макса на его бабушку и обратно. Кравцов играл хорошо, но ни на кого не смотрел, сосредоточившись на мелодии, которая вырывалась из-под его пальцев. Между нотами будто создавалось ощущение, что замирал воздух, будто кто-то переворачивал страницу за страницей старинной книгу. Макс казался совершенно нереальным и прекрасным.

Тамара Викторовна грустно улыбнулась, всё понимая, и продолжила петь. А когда романс закончился, она смахнула невидимую слезинку и вздохнула, будто отпуская какую-то часть жизни в свободный полёт.

– Побочный эффект летних каникул с Тамарой Викторовной, – смущённо буркнул Макс, потом встал и закрыл крышку фортепиано.

Наташа, не сумев справиться с эмоциями, вышла из комнаты, всхлипывая. Макс закатил глаза к потолку, а я пыталась понять, рассматривая его, что же такое могло произойти, что он перестал навещать этих прекрасных женщин.

– А как же театр? – добавила бабушка Тамара.

– Театр? – переспросила я, отставляя чашку.

– Ещё был театр, – Тамара Викторовна вздохнула и откинулась на спинку стула. – Точнее, студия. Я ведь актриса в прошлом. Хотя, какое там «в прошлом» – бывших актрис не бывает. Летом я веду студию для старшеклассников, и два года назад мы ставили «Ромео и Джульетту». Максим отлично играл Ромео.

Макс громко застонал и уткнулся в ладони лицом. Я ошеломлённо моргала, пытаясь всё это осознать. Оказывается, Макс скрывал достаточно много удивительного за этой своей извечной маской наглости и пофигизма, а ведь именно это тайное и делало его собой, таким, какой он был сейчас рядом с любимой бабушкой. Никто, я была уверена, даже Гурьев не знал, насколько он глубокий, ранимый и… Я не понимала, что должна чувствовать, меня снова охватывала паника и какое-то совершенно незнакомое мне чувство. Хотелось обнять его, прошептать, что он невероятно хороший и классный и…

– Максимушка, помоги, пожалуйста, банка заела, – в комнату вдруг заглянула Наташа и позвала его.

– Иду, – бросил в ответ Макс, коротко взглянул на меня и вышел из гостиной, где мы сидели за столом. В комнате снова воцарилась тишина, прерываемая только тиканьем часов.

Тамара Викторовна внимательно посмотрела на меня, будто выискивая что-то, и сказала:

– Этот спектакль и события, связанные с ним, и стали тогда причиной нашей ссоры.

– Спектакль?

– Не только. Здесь была замешана девушка…

Глава 21. Тайны и доверие

Конечно, стоило догадаться, ведь я столько книг прочитала про безответные чувства. Чаще всего парни начинали вести себя безразлично после каких-то переломных моментов. Обычно это влюблённость, на которую не отвечали, или измена. И тогда… тогда они переставали верить в любовь и чувства.

Тамара Викторовна сидела передо мной и рассказывала похожую историю:

– Тем летом мы ставили «Ромео и Джульетту». Макса выбрали на роль Ромео ребята из студии, с которыми он занимался. Он симпатичный мальчик, – она снова подмигнула и ухмыльнулась. – Джульетту тоже выбирали голосованием, она была старше Максима на пару лет, перешла в одиннадцатый. Красивая девочка…

Хотелось бы посмотреть на ту, что разбила сердце Кравцова. Но ялишь продолжила внимательно слушать.

– Он… – Тамара Викторовна сделала паузу, – конечно, влюбился. Втрескался, я бы даже сказала, по самые помидоры. Рита тоже подыгрывала ему, флиртовала, создавала эту чувственность между ними, нужную для роли. А потом в трупе появился новенький – его поставили играть Париса, за которого должна выйти замуж Джульетта, – и они сразу друг другу понравились, но скрывали это от всех. Умные были ребятки.

Я вздохнула, опустив глаза и ясно представляя себе, как это всё могло происходить. Как больно потом могло быть Максу и почему ему стало проще ко всему относиться прохладно и безразлично.

– Я ничего ему не говорила и влюблённых предупредила, чтобы до премьеры старались не афишировать свои отношения, иначе бы полетел у нас весь спектакль. Но после удачного выступления Максим увидел, как они целуются, полез драться и…

Вот тут я узнавала того Макса, который ни за что не сдержался бы. Поэтому и про Гурьева не могла пока рассказать, хотела, чтобы остыл немного.

– Пришлось с ним поговорить. Попросить, чтобы успокоился, а он обвинил меня во всём. Обвинил в том, что я знала и ничего ему не сказала. Упрекнул, что театр важнее внука. А ведь я… в первую очередь его чувства защищала.

– Он вспыльчивый, – тихо проговорила я.

– Не то слово. Обиделся, заявил, что я предала его. Уехал домой и вот уже два года не приезжал совсем. Ни летом, ни на другие каникулы. Хорошо хоть, вместе с родителями иногда звонил по видеосвязи, для галочки. Упрямый, но чуткий мальчик, ранимый…

Она вздохнула, словно сняла тяжкий груз с плеч, посмотрела на чаинки в чашке и спросила:

– А у вас что?

Наверное,