Читать книгу - "Хозяйка пряничной лавки 3 - Наталья Шнейдер"

сползла с него, и теперь под моими ладонями была горячая кожа. Руки скользили по его шее, плечам. С губ сорвался полувсхлип-полустон, и я развела колени, чтобы он мог оказаться ближе, чтобы прижаться к нему всем телом, чтобы почувствовать его — и его желание тоже — там, где наливалась теплая тяжесть. Поцелуй становился все жарче, все требовательнее, языки скользили, играя друг с другом.

Его ладонь прошлась по моему бедру, поднимая сорочку. Моя спустилась по его пояснице, за пояс штанов. Желание пульсировало внутри, и, не в силах с ним справиться, я обхватила ногами его бедра в понятном без всяких слов призыве.

Он зарычал мне в губы, чуть отстранился, потянувшись к застежке штанов.

И замер.

Так близко, что я не видела толком его лица — только взгляд. Расширенные зрачки, занявшие почти всю радужку. Он все еще оставался совсем рядом, так что дыхание обжигало кожу — но что-то изменилось.

Он выпустил меня, уперся ладонями в лавку по обе стороны от моих ног.

Я отстранилась, заглядывая ему в лицо. Испарина на лбу, стиснутые челюсти. Он сглотнул, кадык прошелся туда-сюда под горлом.

У одного из нас проснулся здравый смысл. Очень вовремя, ничего не скажешь.

Только телу было плевать на здравый смысл. Воздуха не хватало, внутри тянуло, ныло, толкало вперед. Я тоже вцепилась пальцами в край лавки, откинулась назад, ощутила спиной ребро столешницы.

Боль отрезвила. Я отпустила его бедра, поставив ноги на пол. Доски показались ледяными.

Громов закрыл глаза и медленно выдохнул сквозь зубы. Отстранился еще немного — но руки с лавки так и не убрал.

Я отодвинулась к столу еще сильнее, так что задница повисла в воздухе, а ребро стола еще больнее уперлось в спину. Одернула сорочку, прикрывая колени. Почему-то это оказалось труднее, чем пару минут назад позволить ее задрать. Хотелось послать к известной матери весь здравый смысл, вместе взятый, снова прижаться, почувствовать его губы на своих, упругие мышцы под руками, его самого — целиком и до конца.

Твою ж…

Громов открыл глаза. Судя по выражению лица, и у него здравый смысл хоть и проснулся, но хозяина не радовал. Он рывком поднялся.

— Завтра вы об этом пожалели бы.

Я выпрямилась, едва не свалившись с лавки. А меня кто спросил?

— Как здорово, когда рядом находится мужчина, способный без меня за меня разобраться, буду я о чем-то жалеть или нет, и решить за обоих, — не удержалась я.

— Для этого и существуют мужчины — чтобы решать не только за себя.

Я взлетела с лавки — кажется, на ракетной тяге. Чудом головой потолок не пробила.

— Что вы сказали?

— Я сказал, что мужчины для того и существуют, чтобы решать не только…

— Перехотели на полпути — ваше право!

Ничего он не перехотел — это было очевидно. Но меня уже несло.

— Хотите остановиться — останавливайтесь! За себя! Но какого рожна вы опять решаете, что я буду чувствовать завтра? Потому что вы мужчина, а я, по-вашему, сама не знаю, чего хочу? Мне что, заявление следовало в трех экземплярах написать?

— Почему в трех? — моргнул он.

— Одна копия вам, вторая мне, третья маклеру! Я, Дарья Захаровна Ветрова, урожденная Кошкина, выражаю явное и недвусмысленное…

Луша застрекотала громко и возмущенно.

Я обернулась к ней — как как раз вовремя, чтобы увидеть, как она сиганула со стола. Задние лапы скользнули по пестрому ситчику, книга поехала к краю и шлепнулась на пол, раскрывшись.

— Лукерья! — взвилась я. — Какого…

По большому счету белка ни в чем не провинилась, но очень хотелось на ком-нибудь сорваться.

Я шагнула к книге, однако Громов успел первым. Наклонился, начал поднимать — и так и застыл в полупоклоне.

Я даже испугалась.

— Петр Алексеевич?

Он выпрямился, все еще не отрывая взгляда от строчек, исписанных…

Почерком купца первой гильдии Кошкина Захара Харитоновича.

Твою ж… Просила же тетку русским… в смысле рутенским языком — вынести из дома, а не бросить на кухне, когда все закончится.

— Что это? — Громов медленно поднял голову и посмотрел на меня.

— Моя учетная книга.

— Ваша.

— Теперь — моя. Отдайте!

Я потянулась, но он отступил.

Вот только игры в «а ну-ка, отними!» мне сейчас и не хватало для полного счастья.

11.2

— Петр Алексеевич, — проговорила я, изо всех сил стараясь не зарычать. — Это моя вещь. Верните ее мне.

— Это улика, утаенная от следствия.

— С чего вы взяли?

— С того, что все учетные книги Захара Харитоновича были изъяты и тщательно изучены во время разбирательства.

— Значит, эту пропустили. Отдайте! Покойник, если за что на этом свете ответить не успел, ответит на том. А здесь вся моя работа!

Между прочим, не очень законная по местным меркам. До сих пор Громов закрывал на это глаза. Но может и перестать.

Интересно, если пустить слезу — поможет? Убедительно разрыдаться я могу хоть прямо сейчас — и вовсе не из-за книги. Правду говоря, куда сложнее было не разрыдаться прямо сейчас. Только много чести этому… видеть мои слезы.

— Петр Алексеевич, — устало произнесла я. — Я просматривала эти записи. Чай, сахар, шелка… ничего, за что стоило бы воскресить покойника и судить его еще раз.

— Об этом позвольте судить мне самому. Кто еще видел эту книгу?

Я пожала плечами.

— Любой, кто мог зайти ко мне в спальню и наблюдать, как я работаю.

Прозвучало так, будто в спальню ко мне безлимитный доступ. И с учетом того, что только что…

О господи!

Мне захотелось размеренно постучать лбом по столу. Кажется, это простое действие будет самым разумным из всего, что я успела совершить за сегодняшнюю ночь.

— Где книга находилась во время обыска?

У тетки. Но с этого типа станется впаять ей препятствие следствию или как там оно называется по местным законам.

— Понятия не имею.

— Дарья Захаровна!

— Пять минут назад вы прекрасно знали, о чем я пожалею завтра. Ну так узнайте из того же источника, где два года назад лежала книга.

На его лице заиграли желваки.

— Вы злопамятны.

— Нет, я просто злая и память у меня хорошая, — огрызнулась я.

Громов, кажется, зарычал.

Внизу хлопнула дверь, и на весь дом раздался голос тетки:

— Дарья Захаровна! Исправник прийти изволили!

Громов наклонился подобрать упавшую шаль.

— Пойду оденусь, — сказал он.

Самое время, ничего не скажешь.

Он опустил шаль мне на плечи. Ладони легли поверх ткани и задержались, всего на мгновение. Я подняла голову. Что-то мелькнуло у него на лице — раздражение, досада,