Читать книгу - "Хозяйка пряничной лавки 3 - Наталья Шнейдер"

Она выплеснула воду. Огонь осел, зашипел, но под комодом по-прежнему тлело.

— Еще!

Парашка развернулась к двери и едва не снесла Громова. Он влетел босиком, без рубахи — в одних штанах, будто только их и успел натянуть.

Голым спал, что ли?

Очень своевременное открытие.

— Под комодом! — крикнула я.

Громов взмахнул рукой, и по мокрому полу побежал иней. Я поджала разом замерзшие пальцы. Огонь под комодом зашипел. Я снова потянула воздухом. Комод отъехал еще на ладонь. Громов ударил магией. Лед охватил доску, ножку комода и показавшийся из-за него черный клок пакли.

Погасло.

— Все? — Я растерянно огляделась.

Все мокрое, закопченное, сбившееся в комья. Но вроде ничего не горит.

— Все, — кивнул Громов.

Шагнул вперед и обнял меня.

10.2

Я уткнулась носом ему в грудь, вдохнула запах дыма, инея и разгоряченного тела. Замерла — только кровь колотилась в ушах. Он стиснул меня так, что дыхание перехватило.

В следующий миг тело его стало твердым, будто каменным. Громов отступил. Взял меня за плечи, провел ладонями по рукам, будто проверяя, цела ли.

— Вы не пострадали?

Я уже открыла рот сообщить, что у него очень интересная манера проверять на ожоги, но комната качнулась. В ушах зазвенело.

Я отступила, тяжело опираясь на комод. Громов вцепился в спинку кровати и цветом лица мог сравняться с постельным бельем.

— Петр Алексеевич? — Я пошатнулась навстречу — не то подхватить, не то свалиться самой, но все же сумела устоять на ногах, снова опершись на комод.

— Все в порядке.

Разумеется. Именно поэтому он так и не выпустил из рук спинку кровати.

В комнату сунулась тетка.

— Неужто все? Потушили? — Она осенила себя священным знамением.

— Потушили, — ответила я и сама не узнала собственного голоса сквозь звон в ушах. — Поставь чай, покрепче. Скажи девчонкам, чтобы несли на кухню пряники и патоки. Побольше.

Оставаться среди гари, воды и дыма было совершенно незачем. Я заставила себя отклеиться от комода, но сделала только шаг — и пол качнулся. Громов тоже качнулся, однако успел подхватить меня за локоть.

Чудом мы не свалились рядышком.

Луша проскакала по полу, вскарабкалась по моей одежде и перепрыгнула на голову Громова. Тот покосился наверх, но сгонять не стал — так, видимо, вымотался.

— На кухню, — сказала я.

Луша согласно цокнула.

— Дарья Захаровна, следует…

— На кухню, Петр Алексеевич. Пока нас обоих не пришлось туда нести.

Он посмотрел на меня. Возразить не нашел сил.

Кто кого поддерживал по дороге, я так и не поняла. Как я плюхнулась за стол, а Громов оказался на другой его стороне — тоже. Заметила на краю столешницы пестрое пятно. Книга. Учетная книга, а под ней шкатулка. Просила же тетку вынести на улицу, а она тут бросила и понеслась спасать имущество.

Впрочем, все спасли — и то хорошо.

— Согрейтесь-ка, Петр Лексеич, трясет вас. — Тетка накинула ему на плечи свою шаль.

— Это не от холода. Магии…

— Неважно. Сейчас чайку попьете горячего, отогреетесь, тогда и шаль вернете, — непререкаемым тоном заявила она, ставя перед постояльцем кружку и блюдце с пряниками.

Передо мной возникла еще одна кружка. Я обхватила ее ладонями. Чай, кажется, тоже пропах дымом.

— Девки, пойдемте-ка сушить да мыть, — сказала тетка. — Поспали, и будет.

— Не сметь, — резко сказал Громов.

Тетка обиженно хлопнула глазами, а он добавил:

— Ничего не трогайте, если не хотите уничтожить улики. И немедленно пошлите за исправником.

— Я схожу, — Я попыталась встать, но тетка надавила мне на плечо, возвращая обратно.

— Сиди. Чай пей. В себя приходи, этакой страсти натерпелась.

— Вы тоже.

— Мы испугаться не успели. Сиди. Сама схожу. А девчонки пусть дома пока побудут, не ровен час…

Она обернулась к девчонкам, маячившим в двери кухни.

— Чего стоите? Одевайтесь обе. Ты, Нюрка, стой у комнаты барыни, ты, Парашка, у комнаты Петра Лексеича. Глядите в оба: если дымом потянет или затрещит где — сразу кричите.

Кухня опустела.

Луша застрекотала и перепрыгнула с головы Громова на стол.

Он посмотрел на белку, отломил кусочек от пряника.

— Ей можно?

— Можно, — кивнула я.

Вообще-то белкам нельзя, но вряд ли существу, способному ходить сквозь двери, повредит кусок пряника.

Луша взяла его и начала деловито жевать.

— Она меня разбудила, — сказал Громов.

Я подняла глаза.

— Бог знает, как проникла в комнату. Прыгнула прямо на кровать и принялась кусать за руку. Я успел подняться — и в окно прилетел горшок с угольями. Прямо на постель. А следом — бутыль со скипидаром.

Чашка дрогнула в моих руках, кипяток пролился на пальцы.

Громов потянулся через стол и молча вынул у меня из рук кружку. Взял мои ладони в свои — я не протестовала. Пальцы у него были ледяными. Он развернул мои руки ладонями вверх, и над ними вспыхнул тусклый, дрожащий магический свет. Громов внимательно осмотрел мои руки.

— Вы обожглись?

— Нет. Нет, все хорошо.

Он кивнул. Огонек погас, но я успела заметить, как на лбу Громова проступила испарина.

Нашел время магичить, и так еле на ногах стоит! А я обнаружила, что цепляюсь за его руки, будто пытаясь удержать. Если бы на комнате Громова были какие-нибудь магические барьеры, не пропустившие белку. Если бы он не проснулся сразу.

Угли и скипидар полетели бы прямо на него.

— Вы едва не сгорели заживо, — вырвалось у меня.

— Не сгорел же, — пожал плечами он.

Выпустил мои руки — почему-то мне стало холоднее без его ледяных пальцев — и протянул еще кусочек пряника Луше. Та возражать не стала.

Громов опустил голову. У виска волосы слиплись от воды и копоти, одна прядь обгорела почти до половины. Я смотрела на нее и никак не могла отделаться от картины: угли падают на постель, вспыхивает скипидар, а он не успевает подняться.

Громов снова потянулся через стол, поймал кончик моей косы. Волосы скрутились в мелкие кудряшки, которые тут же осыпались трухой. Снова посмотрел на меня.

— Вы могли погибнуть.

Теперь я пожала плечами.

— Жива же.

Он покачал головой. Замер, потом, будто опомнившись, выпустил мою прядь и выпрямился — тут же едва не слетев со скамьи. Тяжело оперся локтями на стол. Я поднесла кружку ко рту обеими руками, и от горячего чая загорелись щеки. Напротив Громов сунул нос в свою кружку почти зеркальным жестом.

Надо было вспомнить, что я так и сижу в одной ночнушке и босиком, уйти, одеться — в уборной должно было остаться что-нибудь сухое.

Не было сил.

Я сунула в рот сразу ложку патоки