Читать книгу - "Хозяйка пряничной лавки 3 - Наталья Шнейдер"

10.3

Какое-то время в кухне стояла тишина. Сил говорить не было. Вообще ни на что не было сил, кроме как прихлебывать чай и медленно жевать пряники, полируя их патокой. Удивительно, но ничего не слипалось — похоже, организм решил, что после всего пережитого ему положено топливо, и желательно ведрами. Громов по ту сторону стола тоже перестал изображать человека, существующего исключительно на силе воли, и поглощал патоку ложками. Чай в кружке закончился, я налила еще нам обоим.

Постепенно звон в ушах стих. Сердце больше не пыталось выскочить через горло, руки перестали дрожать. Даже кухня снова обрела нормальные очертания, прекратив покачиваться вокруг стола — а то у меня от этой качки уже начиналось какое-то подобие морской болезни. В глазах прояснилось. Я медленно допила вторую кружку, прислушиваясь к ощущениям.

Последняя ложка патоки во рту показалась тошнотворно-приторной.

Значит, хватит.

Я посидела еще немного. Да, можно встать, не опасаясь свалиться снова. И одеться наконец. Конечно, по меркам мира, в котором я выросла, эта ночнушка сойдет за суперцеломудренное летнее платье, а по здешним — мне отчаянно не хватало еще пары-тройки слоев ткани поверх нее. И обуться пора бы. С тех пор, как первый этаж тоже начали отапливать, ноги на полу не леденели, но все же не курорт.

Я отставила кружку и поднялась.

— Ай!

В пятку будто ткнули иголкой. Я мгновенно поджала ногу и ухватилась за край стола.

— Что?

— Да ничего серьезного, — отмахнулась я. — Стекло, судя по всему.

На полу в моей комнате осколков хватало — и носилась я по ней не особо вглядываясь, куда ступаю. Неудивительно, что на адреналине и боли не почувствовала, дошло только сейчас.

Я снова плюхнулась на лавку, развернулась спиной к столу и задрала пятку себе на колено, вглядываясь в нее. Обругала про себя лучину, скорее немного разгонявшую тьму, чем на самом деле дающую свет.

И обнаружила, что Громов уже стоит передо мной. А я сижу, задрав ногу на колено, и под ночнушкой у меня абсолютно ничего нет.

Я торопливо дернула подол вниз и опустила ногу на пол. Краснеть, к слову, было совершенно необязательно — чай, не подросток.

Громов моего смущения не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

— Покажите. — Над его головой вспыхнул огонек. Уже не такой тусклый, как совсем недавно.

— Ерунда. — Я подняла взгляд. — А вам бы лучше не баловаться с магией, пока не восстановились.

— Покажите, — повторил он и, помедлив, добавил неожиданно мягко: — Пожалуйста.

Можно было бы упереться, но пятка болела, а как зажигать этот самый магический свет, я не знала. Так что я вздохнула, снова подтянула ступню и тщательно задрапировала ночнушку вокруг, подоткнув под себя в стратегических местах — благо ткани хватило бы на небольшую палатку.

Огонек снизился, Громов опустился передо мной на колени. Осторожно взялся за щиколотку — в этот раз пальцы у него оказались теплые. Я мазнула взглядом по его лицу и поспешно опустила взгляд на собственную ногу. В свете огонька стало видно пятнышко крови.

— Неглубоко, — сказал Громов. — Не дергайтесь.

— Не собираюсь.

В пятке кольнуло, стекляшка вылезла из кожи и легла ему на ладонь.

Действительно ерунда, и не стоило ради этого тратить магию. Но поблагодарить следовало, и я уже открыла рот, когда он перебил:

— Где у вас чистая ветошь?

— В посудном шкафу. Нижняя полка справа.

Громов выпустил мою ногу и поднялся. Я понажимала пальцами вокруг ранки. Не болит. Надеюсь, и не воспалится. Впрочем…

— Петр Алексеевич, там штоф водки. Захватите его, пожалуйста.

Громов приподнял бровь, я открыла рот оправдываться, но он молча склонился к шкафу.

— А где рюмки? — сказал он, выпрямляясь.

Я нервно хихикнула.

— Если вам надо выпить — на верхней полке, возьмите себе. Моя пятка вряд ли способна оценить сервировку.

Он помедлил, явно озадаченный, и, вернувшись, протянул мне графин. Я вынула пробку и плеснула на рану.

— Зачем? — поинтересовался он.

— Продезинфицировать.

— Прошу прощения?

Любопытно. Матвей Яковлевич, когда «впрыскивал» лекарство тетушке, обрабатывал кожу как положено. Неужели это какое-то особое знание, доступное только врачам?

— Чтобы не воспалилось, — пояснила я.

Отвернулась поставить графин на стол, а когда повернулась обратно, Громов уже снова стоял передо мной на коленях и тянулся с плотно сложенной тканью.

— Я могу и сама, — не слишком убедительно запротестовала я.

Он просто прижал ткань к ранке.

— Спасибо, — сказала я.

И если он опять начнет заливать про долг жизни, я стукну его графином.

Однако у Громова хватило ума промолчать. Так мы и оставались какое-то время: он — придерживая мою ногу, я — старательно глядя куда угодно, только не на него.

Наконец Громов убрал ткань.

— Все. Больше не кровит.

Я тихонько выдохнула — нога уже начинала затекать — и опустила ее на пол. Перевязывать такую царапину не было смысла.

Я выпрямилась. И обнаружила, что Громов по-прежнему стоит на коленях передо мной.

Слишком близко.

Я подняла взгляд. Он смотрел на меня. Сколько-то бесконечных секунд не происходило ничего, будто мы оба ждали, кто первый отведет взгляд.

Или не отведет.

11.1

Не отвел ни один. Громов медленно — будто специально давая мне время отвернуться — поднял руку. Пальцы коснулись моей щеки, скользнули к затылку. Пока лишь проверяя границы дозволенного, а не притягивая.

Я потянулась щекой к его ладони.

Он наклонился, и я подалась навстречу. Кто из нас первым преодолел последние полсантиметра, было уже неважно.

Его губы коснулись моих, почти невесомо. Почти так же легко, как сколько-то минут назад его руки держали мои, проверяя, не обожглась ли я. Ладонь на затылке лишь грела, но не удерживала, оставляя мне последний шанс отступить. Изобразить оскорбленную невинность, женщину, которую неправильно поняли, — хотя куда уж правильней-то. Сделать вид, будто нашло затмение.

Я ответила. С той же, неожиданной для самой себя, нежностью. Губы у него оказались сухими, поцелуй еще хранил вкус патоки и чая и запах дыма. Поцелуй длился, становясь все настойчивей, и мне пришлось вцепиться в плечи Громова, потому что мир снова качнулся — и уже не от магического истощения.

Он отстранился, на полволоса, только чтобы выдохнуть:

— Даша…

Мое имя прозвучало так странно, так непохоже на его обычное ледяное «Дарья Захаровна», что у меня на миг закончилось дыхание. Я притянула его к себе — или позволила его руке притянуть меня к нему, бог знает, это уже не имело никакого значения. Шаль