Читать книгу - "Хозяйка пряничной лавки 3 - Наталья Шнейдер"

ославила меня на весь город, купчиха, теперь дом мой по бревнышку растащить желаешь? Смотрите, люди добрые: муженька по миру пустила и приехала полюбоваться!

Люди добрые — Прошка с Никитой — смотрели себе под ноги с несчастным видом понятых, которым и дальше при этом барине жить. Я молчала. Не заслуживал этот тип моих слов. Или, наоборот, брякнуть что-нибудь? Что-нибудь, что заставит Ветрова и вовсе перестать следить за языком. Потому что Гришин смотрел на него так, что было очевидно: весь пьяный бред пристав намерен внимательно слушать и запоминать, чтобы свидетельствовать, если придется.

— Чего молчишь? Язык проглотила? В консистории вон бойкая была!

— Дарья Захаровна вправе присутствовать при выдаче ее имущества, — сказал Громов. — Каковое, полагаю, находится в этом сундуке.

— В сундуке — мое! — Ветров вскинул подбородок. — Мои вещи, моя дорожная кладь! Что ж, и рубашки мои теперь ей отдать прикажете?

— Отчего же. — Громов неторопливо извлек из-за пазухи сложенную выпись. — Сейчас и посмотрим чье. Гришин, вскройте.

— Ключ, ваше благородие, — сказал Гришин.

— Ло-май, — с удовольствием, по слогам произнес Ветров. — Порть замок, чего уж. Все одно разбой.

Гришин посмотрел на него секунды две, потом на Прошку:

— Топор неси.

Но топора не понадобилось. Ветров вдруг сунул руку в карман, выдернул ключ и швырнул в снег под ноги приставу.

— Подавись.

Гришин поднял ключ, обтер о полу шинели и присел над сундуком так спокойно, будто ему каждый день швыряли ключи под ноги. Замок щелкнул, горбатая крышка откинулась.

Плоский ящик — я видела такие в кино, в них хранились дуэльные пистолеты. Серебряная табакерка. Часы на цепочке и золотые брелоки. Несессер и связка бумаг. Шкатулка, по виду — для драгоценностей. На самом Ветрове сейчас не было видно ни перстней, ни часов.

— Дорожная кладь, — согласился Гришин, заглядывая в шкатулку.

— Вот! Мое!

Пристав мотнул головой, один из людей быстро стянул с саней рогожу и бросил на снег. Гришин переложил туда вещи из сундука.

— А это тоже дорожная кладь?

Он вынул сложенную в несколько раз скатерть. Под ней, переложенное салфетками, лежало серебро. Чайник, крутобокая сахарница, молочник, торчал край подноса.

Не настолько, видать, пьян был Ветров. Или, наоборот, настолько — чтобы вытащить из дома описанное имущество, заранее зная, что возникнут проблемы.

— Господин Ветров, — Громов развернул выписку, — в росписи приданого значится: прибор столовый серебряный на двенадцать персон и к нему чайный, с подносом. Гришин, сверьте по описи.

Гришин достал свою бумагу, и дальше минуты на три двор превратился в склад во время инвентаризации. Один называл, другой находил, вещь ложилась на рогожу. Чайник — есть. Сахарница — есть. Молочник — есть. Ложек столовых двенадцать — извольте пересчитать при понятых. Прошка с Никитой тянули шеи, кучер смотрел на серебро с уважением человека, прикидывающего чужой годовой заработок.

Я стояла и смотрела на это добро — и не узнавала ни единого предмета. Ни чайника этого, ни сахарницы. Из этих приборов та девочка, наверное, разливала чай мужу — в первые месяцы, пока еще верила, что у нее семья. Память тела и тут промолчала. Спасибо документам: мое право на собственную жизнь опять доказывали две бумажки, сличенные посторонними мужчинами.

— Вещи, означенные в росписи приданого и обнаруженные при господине Ветрове, — Гришин разогнулся, — подлежат выдаче Дарье Захаровне.

— Из обеспечения моего требования серебряный прибор исключаю, — сказал Громов. — Занесите.

— Грабеж, — сообщил Ветров небу над двором. Уже, впрочем, без прежнего запала — так, для порядка.

— Сокрытие описанного имущества, ваше благородие, — поправил Гришин, убирая бумагу. — Тоже занесем.

8.3

— В дом извольте, — сказал Громов. — Снаружи бумаг не составишь.

— Проходите! — Ветров издевательски раскланялся, чуть не потеряв равновесие на нижней ступеньке. — Милости прошу! Что еще моего пожелаете? Берите, не стесняйтесь, тут все теперь ваше!

В доме было натоплено, но неуютно. Пахло вином, горелым жиром — видать, совсем поиздержался, что перешел на сальные свечи, — и какой-то затхлостью.

Мужики внесли сундук обратно и встали у дверей. Гришин пошел по комнатам с описью наперевес, Громов — с выписью, и в этом чтении вслух было что-то от переклички: кровать лангедойльской работы — в наличии. Комод наборного дерева — в наличии. Столик туалетный с зеркалом — в наличии, зеркало с трещиной. Часы каминные бронзовые с подсвечниками — в наличии. Образа в серебряных окладах…

Я шла следом и смотрела на приданое той девочки, расставленное по чужому дому. Кресла, обитые шелком, — шелк засален на подлокотниках. Ширма расписная — в углу, боком, за ней свалена одежда. Вот так и выглядит брак по родительской воле спустя два года: все, что за тобой дали, стоит по комнатам, а тебя самой нигде нет.

— Теперь по росписи далее. — Громов перевернул лист. — Гарнитур жемчужный: ожерелье в три нити, серьги и браслет. Где?

— Продал, — сказал Ветров почти весело. — Года полтора как. Жемчуг, он, знаете, к слезам, так что я избавил жену от слез.

— Убор коралловый: ожерелье, серьги, браслет.

— Подарил. — Он перевел взгляд на меня и улыбнулся еще одной сальной улыбкой. — Женщине, которой он больше шел. Кораллам нужна белая кожа, а не… — он повертел пальцами в мою сторону, — не купеческий румянец.

Я уже привычно загнала в грудь злость за ту девочку, так и не узнавшую, что такое семья. Я тоже не знала, но я-то смирилась. А у нее все было впереди, было — и отобрали.

Я улыбнулась:

— Хоть одна женщина получила от нашего брака удовольствие.

Никита у дверей издал странный звук и закашлялся.

— Однако я думала, за два года вы распорядились моим приданым с большим размахом.

Ветров моргнул, приоткрыл рот — и не нашелся с ответом. За его спиной Гришин, не поднимая головы от бумаги, произнес ровным канцелярским голосом:

— Стало быть, пишем: коралловый убор — подарен. Кому — ваше благородие после укажет. Разыщем, приобщим.

— Что значит — разыщем? — вскинулся Ветров.

— То и значит. — Гришин впервые за все время в доме посмотрел на него прямо. — Вещь из приданого, означена в росписи. Куда ушла — туда за ней и сходим.

Ветров несколько секунд смотрел на него, соображая. Что-то в его лице дрогнуло — быстрое, трезвое — и тут же снова утонуло в пьяной браваде.

— Серьги золотые с яхонтами, — продолжил Громов тем же тоном, каким читал про комод.

— Заложены! С размахом! У Мошкина заложены, выкупайте на здоровье!

— Ткани: шелк, бархат, батист по счету кусков.

— Сбыл! Купцу сбыл, не помню какому! Пиши, пиши, борзописец, — Ветров крутанулся к Гришину, — все пиши! Продал, подарил, проиграл! Что она мне