Читать книгу - "Хозяйка пряничной лавки 3 - Наталья Шнейдер"

в предмет карточной ставки, что подтвердил собственными последующими словами; а перед присутствием, изъявляя желание сохранить брак, допустил прямое и недоказанное оскорбление супруги.

Каждая фраза ложилась ровно и тяжело.

Я ждала. Боялась вдохнуть и пропустить главное слово.

— Поскольку продолжение подобного союза служило бы не укреплению таинства брака, но дальнейшему его поруганию и соблазну, присутствие определяет брак дворянина Анатолия Васильевича Ветрова и дворянки Дарьи Захаровны Ветровой расторгнуть.

В комнате ничего не изменилось.

Печь продолжала гудеть. Перо писаря скрипнуло о бумагу. За стеной кто-то кашлянул.

А я больше не была женой Ветрова.

Вот так просто.

Никакого грома. Никакого света с небес. Даже легче не стало.

— Дарье Захаровне Ветровой дозволено в будущем вступить в повторный брак. Анатолию Васильевичу Ветрову повторный брак не дозволяется.

Ветров выругался, уже никого не стесняясь.

— Дабы не переносить в светлый праздник мерзость поругания брака, — продолжил председательствующий, — определение вступает в силу немедленно. Выписка будет выдана сторонам после внесения решения в книги присутствия.

Ветров вскочил.

— Да вы не можете! По одному ее слову! По слову этого…

— Сядьте.

Он не сел.

Служитель шагнул ближе.

— Анатолий Васильевич, — сказал председательствующий, — вы свободны обжаловать определение установленным порядком. До отмены решения, буде таковое случится, вы не вправе требовать от Дарьи Захаровны совместного проживания и входить в принадлежащий ей дом без ее согласия.

Ветров посмотрел на меня. На миг мне стало страшно. Вряд ли он мог что-то сделать здесь, при секретаре и трех священнослужителях. Однако в его лице не осталось ничего кроме ненависти.

— Это еще не конец, — сказал он тихо.

— Для настоящего заседания — конец, — произнес председательствующий. — Уведите господина Ветрова.

Служитель взял его под локоть. Ветров дернулся, но все-таки позволил вывести себя.

Дверь закрылась.

— Дарья Захаровна, — обратился ко мне тот, что сидел слева, уже не так сухо, — вы можете идти. Копию определения пришлют вам домой после Солнцеворота.

Я поднялась. Хотела поблагодарить. Наверное, полагалось это сделать. Но в голове не осталось ни одного подходящего слова. Я поклонилась и вышла.

Как добралась домой, я помнила плохо. О чем-то говорил извозчик, желая меня развлечь, я что-то отвечала, добавила ему на чай. Тетка ждала в прихожей. Увидела мое лицо, открыла рот — и молча отступила с дороги.

Я поднялась к себе и рухнула поперек кровати прямо в платье.

Я больше не принадлежала Ветрову. Можно было радоваться. Плакать. Проклинать бывшего, хоть и не моего, костерить Громова, духовное присутствие и весь этот мир с его законами.

Я не чувствовала ничего. Только усталость, такую тяжелую, будто вместо одного утра прожила несколько лет.

В дверь тихо постучали.

— Барыня, — шепнула Нюрка. — Там записка.

— Потом.

— Господин Громов велел сейчас.

Ему недостаточно было протащить меня через церковный суд — решил добить перепиской. Я взяла бумагу. Всего две строки, написанные его ровным почерком:

'Дарья Захаровна.

Одевайтесь немедленно. Карета ожидает у крыльца'.

Я перечитала.

Потом еще раз.

— Я и так одета, — сказала я в потолок.

Нюрка осторожно спросила:

— Так что передать?

Хотелось велеть передать Петру Алексеевичу множество вещей. Большинство из них не следовало произносить при молодой девушке.

Я медленно села.

— Передай, что я сейчас выйду.

7.1

Я снова намотала платок, подхватила с сундука шубку. Тетка высунула голову из своей комнаты:

— Куда тебя понесло опять, Дашка?

— Да чтоб я сама знала, — огрызнулась я.

Она, кажется, хотела спросить что-то еще, но я уже шмыгнула на лестницу. Разговаривать не было сил. Правду говоря, тащиться куда-то по настоянию Громова тоже не было сил. Я даже остановилась на второй ступеньке лестницы и почти развернулась обратно — мало ли чего ему хочется, подождет.

А потом вспомнила, как он тащил меня по этой самой лестнице — да что ж такое, почему я не могу забыть! — и поспешила вниз.

Почему я верю ему сейчас, что неведомое дело не терпит? Верю сухарю, снобу, зануде, который говорит правильные вещи тоном, способным высушить Ниагарский водопад, и помогает так, что хочется швырнуть ему эту помощь в лицо. Человеку, который в очередной раз что-то там решил за меня, даже не спросив, хочу ли я этого.

Наверное, потому, что в прошлый раз он тоже не дал мне медлить — и оказался прав.

Я выругалась себе под нос. Назло бабушке морозить уши — не самое умное решение. Но почему он просто не может вести себя как человек!

Спускаясь, я вдохновленно сочиняла, что именно скажу Петру Алексеевичу о его манере писать записки в стиле военных приказов.

У крыльца стояла карета. Точнее, закрытый возок на полозьях — темный, без гербов, без единой приметы, по которой можно было бы опознать владельца. Кучер, тоже незнакомый, соскочил с облучка и распахнул дверцу с невозмутимостью человека, который отвозит купеческих дочек в неизвестном направлении ежедневно и давно утратил интерес к процессу.

Внутри царил полумрак. Я поднялась на подножку, встретилась взглядом с Громовым — и вся заготовленная речь испарилась из разума.

Громов сидел спиной к кучеру, рядом с ним стояла корзинка. Он склонил голову, изображая приветствие, я вернула поклон, насколько это было возможно и без того согнувшись в карете. Плюхнулась на лавку. Громов стукнул в стенку за собой, сани тронулись.

Я еще раз оглядела занавешенные окна, белое пятно лица напротив с темными провалами глаз. Конспирация, значит. Головой я все понимала: после сегодняшнего заседания проехать нам вдвоем через город в открытых санях — все равно что лично, под подпись, подтвердить сегодняшние заявления Ветрова, будто между нами что-то есть. Город и без того гудит и будет гудеть до самого Солнцеворота. Закрытый возок — разумно и предусмотрительно. А под ребрами сидело что-то, чему было плевать на разумность, и твердило свое: тебя прячут. Везут как чумную, с которой стыдно показаться на людях. Я отметила это расхождение с мрачным интересом: надо же, голова и эмоции разъехались в разные стороны, как коньки у впервые вставшего на лед подростка.

— Развели? — спросил Громов вместо приветствия.

— Развели, — подтвердила я. Зачем-то добавила: — С правом последующего вступления в брак.

Громов не ответил. Совсем ничего — ни «поздравляю», ни «сочувствую», ни даже казенного «принято к сведению». Только пауза вышла на полвдоха длиннее, чем требовалось, а потом он наклонился и носком сапога пододвинул к моим ногам жаровню. Взял лежащую у него на коленях меховую полость и бросил мне на юбку. Сверток оказался теплым, как будто его предварительно прогрели.

— Укройтесь. Нам ехать четверть часа, а мороз сильный.

— Не околею, — проворчала я.