Читать книгу - "Хозяйка пряничной лавки 3 - Наталья Шнейдер"

7.3

Контора маклера помещалась в первом этаже магистрата: комната со сводчатым потолком, конторка, шкаф с решетчатыми дверцами и запах — копоти от сальных свечей, книжной пыли и мышиного помета. За конторкой сидел человек неопределенных лет в потертом сюртуке, из тех, лицо которых забываешь, еще не успев отвернуться. Он поднялся нам навстречу без всякого любопытства. Компания из свежеразведенной дворянки и столичного статского советника его не занимала — похоже, после многих лет службы он не удивился бы, войди в кабинет многорукая богиня Кали и потребуй засвидетельствовать подряд на разрушение мира.

— Извольте обождать. — Он указал мне на стул. Очередной жесткий стул с щербинами на краях.

Из шкафа явилась книга — толстенная, в кожаном переплете, с веревочными хвостами шнуровки и бурой сургучной печатью. Маклер бережно положил ее на конторку, раскрыл на заложенном месте.

— Извольте удостовериться.

Почерк был писарский, старательный, но за прошедшие годы чернила успели подвыцвести, а мои навыки чтения по-прежнему меня не радовали.

Я подняла голову. Просить было стыдно, но сама я буду разбираться в этом до Второго пришествия, которого в этом мире вроде не обещали.

— Петр Алексеевич, помогите, пожалуйста.

— Не извольте трудиться, — сказал маклер. — Выпись слово в слово, сверена и засвидетельствована.

Громов покачал головой. Отодвинул меня, начал смотреть то в книгу, то на выпись.

— Все верно.

— Извольте расписаться в получении.

Я накалякала свои имя и фамилию.

Маклер принял книгу, глянул на мою подпись без выражения и назвал сумму куртажа. Громов молча отсчитал деньги на конторку.

Мы вышли на крыльцо. Сам магистрат и площадь перед ним были на удивление пустынны. «Присутствия закрыты», — вспомнила я слова Толоконникова.

— Куртаж я вычту из вашей платы за постой, — сказала я, — И назовите, во что вам обошлось присутствие маклера в нерабочий… в смысле, во внеслужебные часы.

— По поводу куртажа — как вам будет угодно, Дарья Захаровна. Что до остального — вы подозреваете чиновника в мздоимстве? Или меня во взяточничестве?

Голос его был таким же сухим, как обычно. Я вгляделась в его лицо, пытаясь найти хоть тень улыбки — и не обнаружила.

— Подозрения к делу не пришьешь, Петр Алексеевич.

Кучер распахнул дверь, помогая мне сесть. Громов нырнул следом. Возок тронулся.

Я вынула из-за пазухи роспись. Вгляделась — точнее, попыталась вглядеться в полутьме и во время движения, и меня тут же замутило. Я опустила лист на колени. Громов вынул его у меня из рук и начал читать. Видит он в темноте, как кот, что ли? Или наизусть выучил, пока в первый раз читал? Я напомнила себе, что это совершенно не мое дело, и заставила себя вслушаться в перечень.

Образа в серебряных окладах, с финифтью и мелким жемчугом. Гарнитур жемчужный покойной матери. Гарнитур коралловый — ожерелье, серьги и браслет. Серьги золотые с яхонтами. Крытая бархатом шуба. Муфта из чернобурой лисы.

Муфту тетка продала, чтобы ей с племянницей было что есть.

Часы каминные бронзовые с подсвечниками. Кресла, обитые шелком. Ширма расписного шелку…

Я не помнила ни одной из этих вещей. Вообще ни одной — даже жемчуга, который вроде бы принадлежал «моей» матери. Чужое добро, чужая жизнь. Но где-то за этими строчками ходил по лавкам немолодой уже купец — прицениваясь, торгуясь, выбирая кораллы, заказывая обитые шелком кресла, соображая, чем еще утереть нос господам, чтобы дочь вошла в дворянский дом не бесприданницей, а королевой. Собирал все, что мог дать за девочкой, теша самолюбие — а сделал ее всего лишь дорогой вещью.

Внутри поднялась глухая и тяжелая злость за ту девочку, которой я никогда не была и для которой все это собирали. Которая, наверное, трогала эти кораллы, примеряла шубку перед свадьбой — и которой никто не сказал, что вместе с приданым ее передают в собственность.

«Всего приданого, денежного капитала и движимого имущества, на сумму двадцать пять тысяч отрубов».

Двадцать пять тысяч. За мной дали приданого больше, чем требовалось объявить для второй гильдии, о которой я не могла даже мечтать.

Пятнадцать тысяч, переданные при свидетелях господину Анатолию Ветрову, мне не увидеть уже никогда. Растворились по кабакам и карточным столам, судись хоть до морковкина заговенья. Жемчуга и кораллы, скорее всего, тоже.

Какая-то надежда оставалась на мебель, но это не живые деньги. И все же лучше, чем ничего.

Главное — не прибить Ветрова, как только я его увижу.

8.1

Не прошло и пяти минут, как лошади снова замедлили ход и возок встал.

— Подождите здесь, Дарья Захаровна. Я скоро.

Громов вышел, впустив на миг мороз с улицы. Хлопнула дверца, отгораживая меня от мира. Я отогнула краешек занавески — за стеклом обнаружилась стена длинного здания. Снова какое-то присутствие, судя по когда-то желтым стенам.

Я откинулась на спинку сиденья. Присутствие. Еще одно. Которые, как писал мне сам Громов, не работают до самого Солнцеворота. Однако почему-то и консистория собралась, потом маклер, не поленившийся сделать выписку в выходной день. Теперь снова что-то официальное.

Ладно, попробую поверить, что церковный суд был возмущен из-за «чудовищного поругания брака», устроенного Ветровым. Сейчас, когда я могла уже относительно спокойно вспоминать утро, становилось очевидно, что я отделалась очень легко. Консистория могла бы бесконечно назначать новые заседания для «прояснения обстоятельств», вызывая то одного, то другого свидетеля. Тетку, Нюрку, доктора, свидетелей той карточной игры, слуг в доме Ветрова, какую-нибудь третью помощницу пятой кухарки, до которой дошли слухи о непристойном сожительстве Дарьи Ветровой с постояльцем… Однако ж все решилось в один день.

Маклер и пристав, которого, насколько я понимала, я сейчас и ждала, в «поругание брака» не вписывались никак.

Ревизор, значит.

Снаружи заскрипел снег. Дверца распахнулась, впуская клуб пара, Громов вернулся в возок. Следом за ним боком, кланяясь на ходу, влез мужчина в шинели поверх мундира. Шапку он стащил еще на приступке.

— Доброго здоровьица, барыня. Уж простите великодушно, потесню.

Громов стукнул в стенку, и мы поехали.

Мужчина устроился на самом краешке той же лавки, что и Громов, всем видом показывая, как неловко ему ехать рядом с господами. Шинель выглядела поношенной, но чистой. Сам невысокий, плотный, лицо широкое, крестьянское, только что без бороды — насколько я успела понять, гражданским чинам здесь бороды не полагались, невзирая на происхождение. Он мазнул по мне взглядом — быстрым и цепким — и тут же опустил глаза и улыбнулся. Эта простодушная и немного виноватая улыбка не вязалась со взглядом. Так же, как и тонкий шрам от