Читать книгу - "Хозяйка пряничной лавки 3 - Наталья Шнейдер"

— Пристав Гришин, — сказал Громов. — Составит нам компанию до дома господина Ветрова.

— Это уж как водится, — закивал Гришин. — Дело наше служивое: велено присутствовать — присутствуем.

С полминуты мы ехали молча.

— Давно ли при должности? — нарушил тишину Громов тоном заскучавшего барина.

— Да годков десять, поди, ваше высокородие. Я ведь из отставных: грудью занемог в походе, лекарь и отписал — негоден. Думали, не дотяну до весны. А вышел в штатские — оно и отпустило. Тогда снова на службу пошел.

— И как уезд? Спокойный?

— Уезд как уезд, по-всякому бывает. Народ смирный, когда не пьет; как напьется — буянит, ну да как везде.

— Да уж как везде. Слыхал я, два года назад приказчик барыню топором зарубил. Нечасто откровенное душегубство-то бывает.

Гришин бросил на меня быстрый взгляд. Укоризненно покачал головой.

— Что ж вы, ваше высокородие, при барыне такие страсти вспоминаете!

— Пожалуй, вы правы, — неожиданно легко согласился Громов. Повернулся ко мне. — Прошу прощения, Дарья Захаровна.

Я хмыкнула:

— После сегодняшнего утра довольно трудно напугать меня разговорами об убийстве. — потому что я сама о нем размышляю, но вслух этого лучше не говорить. — Тем более если преступника нашли.

— Разумеется. Прежний исправник знал свое дело, насколько мне известно. Впрочем, говорят, нынешний не хуже. Что скажете, Гришин?

— Грех жаловаться, — с готовностью поддакнул тот. — Что при Кирилле Аркадьевиче служил как при отце родном, что Владимир Константинович о благе государственном радеет и нижним чинам лениться не дает. И то сказать, государыни служба — она ведь беспокойная. Да хоть вас взять. Вчера копорский чай разыскиваете, сегодня даме помогаете свое у недостойного мужа истребовать.

Я мысленно ругнулась. Вот и доказывай после этого, что я не верблюд: еще чернила не высохли на бумагах о разводе, а я со «свидетелем», который на меня в карты играл, еду требовать у бывшего мужа свое.

— Служба беспокойная, одно за собой другое тянет, — согласился Громов. — Как и у вас.

— Да что я? Я — человек маленький. Куда велят, туда и еду.

— А жалование-то, поди, невеликое.

— Дык откуда ж ему великим быть. — Гришин развел руками, насколько позволял угол. — Казна не матушка родная. Ну да мы привычные: щи есть, дрова есть, чего еще. Другой раз письмецо для кого напишешь, прошеньице поможешь составить — добрые люди за то змейку дадут. Не забогатеешь, а и с голоду не помрешь.

Сказано было легко, пожалуй, даже слишком легко. Девять из десяти менеджеров не упустили бы возможности пожаловаться и на нервную работу, и на маленькую зарплату, и на дурака-начальника… впрочем, нет, при столичном проверяющем, который с тем начальником водку пьет, умный человек жаловаться не будет.

А из дураков тут, похоже, была одна я, которая сразу не сообразила, что к чему. На меня Громов давил и пытался поймать на противоречиях. Гришина будто специально подталкивал к пустой болтовне и жалобам на жизнь. Но эта пустая болтовня, как и мои уроки грамоты, скрывала допрос.

Хотя, если послушать внимательно, еще и не поймешь, кто кого допросить пытался.

— Вот на таких-то бессеребренниках мир и держится: жалование невеликое, а служба опасная. Шрам, я смотрю, вам не так давно оставили. Уж не Захара ли Харитоновича люди? — продолжал любопытствовать ревизор.

Оба посмотрели на меня.

— Ваше высокородие… — укоризненно начал Гришин, но Громов его перебил:

— Если Дарья Захаровна не имеет ничего общего с делами своего батюшки, обижаться ей не на что. А правда о его делах звучала не раз и не два, потому и оскорбить не может.

Шапка в руках пристава проделала пару оборотов.

— Его люди. Ну да дело прошлое.

— Однако громкое, — не унимался Громов. — И бумаги вышли отменные, хоть молодых учи, как дела оформлять.

— Это уж не моя заслуга.

— Ясно, что не ваша. Голова у составителя была светлая, жаль такую голову терять. Могла бы еще государыне послужить.

— Так голова-то никуда не делась, ваше высокородие, — простодушно улыбнулся Гришин. — А куда ее приложить — на государственную службу или к хозяйству, Кириллу Аркадьевичу виднее. Государыня прошение приняла — стало быть, отпустила.

Кажется, Громов хотел сказать что-то еще, но Гришин напрягся, чуть приподняв ладонь. Громов замер. Я тоже прислушалась.

За скрипом снега и ровным стуком копыт послышалась ругань, стук — будто тащили и бросили что-то тяжелое. Мужчины переглянулись. Гришин вылетел из возка. Громов — за ним.

— Извольте объясниться, милостивый государь! — донесся до меня его ледяной голос.

8.2

— Опять ты! — взвизгнул голос Ветрова. — Пошел вон из моего дома!

Он был пьян, но выдавала это пока только интонация, как обычно и бывает на той стадии, когда язык еще слушается, а голова уже нет.

— Ваш дом состоит под описью, — ответил Громов. Ровно, как когда зачитывал выписку из маклерской книги. — Как и сундук, который выносят ваши люди. Извольте объясниться.

— Не изволю! Свое добро везу куда хочу! Тебе что за дело, шаромыжник столичный, тебе мало…

— Ворота затворить. — Еще один голос перекрыл визг Ветрова безо всякого крика. — Кучер, стой где стоишь. Сундук наземь. Наземь, я сказал, и бережно, не ронять! Кто таковы?

Гришин, наконец сообразила я. Куда только делась его негромкая речь, которая текла легко, не зацепляя сознания. Исчез мужик-простак, теперь во дворе Ветрова приказывал полицейский при исполнении.

— Прошкой… Прошкой звать, а он Никитка, — загудел чей-то бас.

Я выбралась наружу. В конце концов, мы приехали за моими вещами.

Двор замер, как на стоп-кадре. У саней над брошенным в снег сундуком два дворовых. Кучер на облучке с вожжами в руках, глядит строго перед собой, всей позой сообщая: я тут мимо ехал. Ветров у крыльца — сюртук внакидку, без шапки, лицо в пятнах, и от него метров с трех несло сивухой. А посреди двора стоял пристав Гришин — спина прямая, лицо жесткое, и шрам казался его неотъемлемой частью.

— Ты… — Ветров уставился на него, моргая. — Ты забыл, с кем разговариваешь?

— Не запамятовал, ваше благородие. — Гришин даже голоса не повысил. — И сундук сей помню. При описи в столовой стоял, под нумером означен. А означенное с места трогать без дозволения не велено. Прошка, Никита — стоять оба, понятыми будете. Ты, любезный, — он обернулся к нашему кучеру, — тоже слезай. Все одно господ ждать.

Кучер вздохнул как человек, которому за сегодня доплатили уже за все, кроме этого, и полез с облучка.

И тут Ветров увидел меня.

— А-а! — Он качнулся вперед, и улыбка его стала сальной. — Явилась. С полюбовником и с полицией — грабить! Мало тебе, что