Читать книгу - "Рождество на ферме «Остролист» - Джо Томас"

Или меня злит то, что и я принимаю в этом участие ввиду своей работы, вынуждающей меня покупать дешевле, а продавать дороже?

Я думаю о содержании письма. Клиент Лью предлагал отцу определенную сумму за дедушкино поле, за установку батарей, плюс компенсацию за углеродный след.

Неужели папа всерьез решился продать дедушкино поле?

Я отчаянно хочу спросить его об этом, но мне нужно подождать, пока он придет в себя.

Я вставляю ключ от «Лендровера» в замок зажигания. Двигатель проворачивается, но не заводится сразу. Наконец он оживает. Я включаю передачу и еду куда глаза глядят.

Лью хочет купить дедушкино поле и покрыть его солнечными батареями. Но папе нужны деньги, и он мог бы вновь нанять Оуэна. И все равно… солнечные батареи? Должен быть какой-то другой способ.

Я двигаюсь по подъездной дорожке, убеждаюсь, что у овец все в порядке, а Берти на своем поле, где ему и положено быть. Проезжаю ворота, спускаюсь к реке. Машина Лью Гриффитса с погнутым капотом все еще стоит на месте. Я ее огибаю. Вот, значит, какие у них с папой были дела. Вот зачем он сюда приехал: чтобы заставить папу заключить сделку. А если бы меня здесь не было? Папа просто подписал бы договор, не сказав мне? Продал бы поле?

Я выезжаю из города, еду через горы. Дикие пони пасутся на общей земле, держась очень близко друг к другу, как одна большая дружная семья, всем своим видом показывающая, что ее сила – в единстве. Жеребец – высокий и гордый, его длинная грива развевается на ветру, ноздри широко раздуваются, и он громко ржет. Он здесь, со своей семьей, и он никуда не уйдет с этого участка. Пони – такая же неотъемлемая часть местного пейзажа, как и овцы. В отличие от чертовых солнечных батарей!

Я смотрю на жеребца, проезжая мимо, и думаю, что он, может быть, тоже за мной наблюдает. И хотя многие пытались поймать их и приручить, они остались дикими. Остались верны себе даже в самых суровых условиях. И я не могу не думать, что они правы. Пусть люди, подобные Лью Гриффитсу, хотят изменить здешний ландшафт и образ жизни, но кто-то должен бороться за то, чтобы все осталось как есть, сохраняя прошлое, а значит, и будущее. Если бы было меньше кофеен и заведений быстрого питания, возможно, люди платили бы чуть больше за качественные продукты, продукты, выращенные с соблюдением высоких стандартов. Но прошлое ускользает, и, как грибы, множатся новые супермаркеты, созданные ради нашего удобства. Дешевые продукты поставляются из-за границы. При таком положении дел фермеры скоро совсем исчезнут. Должен быть способ научиться работать вместе, сокращая углеродный след и сохраняя поля для выпаса скота и выращивания сельскохозяйственных культур. Неужели я могла предать свои идеалы? Я очень зла. Я зла на Лью Гриффитса, но и на саму себя, оттого что способствую ситуации, в которой фермы вынуждены бороться за выживание, а общество давно уже забыло, откуда берется еда и как она готовится.

Я проезжаю горы, двигаюсь дальше, к побережью и морю. Опускаю окно, вдыхаю холодный воздух, соленый и свежий. Останавливаюсь, какое-то время сижу, наблюдая, как плещутся волны о галечный и песчаный берег, как в воду ныряют чайки и олуши, а потом вновь завожу «Лендровер» и еду мимо дач и коттеджей.

Когда я въезжаю на главную улицу городка, я уже знаю, чего хочу. У меня урчит в животе, я вижу пустое место у кафе Бети и ловко паркуюсь, радуясь, что оно нашлось так легко и что я не забыла, как парковать «Лендровер».

Я открываю скрипучую дверь и выпрыгиваю из машины. Идя к тротуару, вспоминаю, как ходила к Бети после школы или по субботам. Кафе ни капельки не изменилось. Честное слово. Ну разве что краска на двери и оконной раме облупилась, да еще исчезла вывеска с названием. Но зато изменилось все остальное. И не в лучшую сторону. Мясная лавка, пекарня, почтовое отделение, по меньшей мере два паба, кондитерская на площади – все закрылось.

Я вздыхаю. Отдыхающие предпочитают более респектабельный городок чуть дальше по дороге, с его бистро-барами и ресторанами на берегу. Молодежь уезжает отсюда, потому что им нужен вайфай, бургеры и кофе с молоком.

Я открываю заднюю дверь «Лендровера», достаю мешок картошки, перекидываю его через плечо и направляюсь в кафе. Дверь открывается так легко, что я почти падаю внутрь и едва избегаю столкновения с тем, кто выходит. И тут же отскакиваю назад, словно меня ударило током.

– Вы еще здесь? – Это все, что мне приходит в голову при виде Лью Гриффитса со стаканчиком кофе в одной руке и телефоном – в другой.

– Да, – отвечает он. – Как я и говорил, разбираюсь с машиной. А потом, надеюсь, поеду.

Внезапно меня охватывает ярость. Все мысли, мучившие меня по пути сюда, выливаются в одну язвительную фразу:

– Охотиться на новых бедных фермеров?

Человек, с которым мне было так легко общаться на ферме, приехал туда только для того, чтобы заключить сделку с моим отцом. Его лицо темнеет, и он хмурится.

– Послушайте, я просто предлагаю помощь фермерам, которые испытывают трудности.

– Но не жителям этого района, чтобы помочь им получить более дешевое топливо и сохранить свои фермы, чтобы в стране была еда.

Он качает головой.

– Вижу, мы не сможем прийти к согласию в этом вопросе.

– Не сможем. – Я бросаю на него сердитый взгляд.

– Поговорите с отцом, и я свяжусь с вами, когда ему станет лучше.

– Не стоит беспокоиться. Я избавлю вас от хлопот.

Он делает глубокий вдох.

– И спасибо, что позволили мне остаться на ночь. Даже, можно сказать, заставили.

– Пожалуйста. – Я едва не добавляю «обращайтесь». Как бы мне ни была приятна его компания и как бы прекрасно мы ни общались, теперь, когда я знаю, кто он и чего он хочет от фермы, это последний человек, с которым я намерена проводить время. Но почему все это вызывает во мне такое замешательство?

Я пытаюсь обойти его, а он меня, и мы топчемся туда-сюда, словно исполняем какой-то странный танец, а потом резко разворачиваемся, и я ныряю в кафе.

Почему-то я не могу не обернуться, чтобы посмотреть, как он уходит, и не задуматься о том, как он будет ездить и где станет жить, пока его машина ремонтируется. Я стараюсь выбросить эти мысли из головы. Не мое дело. Я не обязана думать о всеобщем