Читать книгу - "Влюбленные русские девушки на фоне лазурного французского неба - Лев Ханин"

по психологии в педУ. И так говорила иногда ее мама, имея в виду, конечно, свою сестрицу Галю.

– Ну как дела у тебя, Ленок? – немножко отвлеклась от бутылки Галя. Но ведь наверняка даже не станет слушать. – Ты закончила своего Одоевского?

Здесь следует пояснить, что Ленок училась в аспирантуре Герценовского педуниверситета по русской филологии. Училась, но, как водится, вовремя не закончила диссертацию (именно по Одоевскому) и не защитилась. Осталась в Питере, с трудом устроившись и совсем не по специальности – менеджером в магазин «Мастерица». Сам объект ее деятельности ей до безумия нравился: ткани, нитки, кружева, почти 19‑й век. Работа с 10 утра до 10 вечера, а платили гроши, сущие гроши, это так, одно название – менеджер. Чтобы звучало престижнее. Если было мало покупателей и не наведывалось начальство, творила коклюшечные кружева. Поскольку так тренировалась мелкая моторика, то в голове начинали роиться мысли о завершении текста диссертации, очень хотелось написать про несносное для Одоевского жаркое кавказское лето, которое привело его к смерти, – лето 1839 года. Маленький ноут «Леново» был всегда под рукой. Но шеф требовал, чтобы наличествовал анализ только текстов, а не биографии. Правда, шеф скоропостижно умер, даже немножко похоже на Одоевского: разгоряченный чем-то игристым, с разбегу бросился охладиться в Черное море, потом занемог, залихорадил, медики тоже не спасли, как и Одоевского, недаром давно уже известно о бесполезности антибиотиков – для некоторых субъектов. А нового шефа ей надо еще искать. Или она так и закончит диссертацию без начальства над головой?

Галя прервала ее размышления и совершенно трезвым, четким голосом продекламировала:

– Струн вещих пламенные звуки

До слуха нашего дошли,

К мечам рванулись наши руки,

И – лишь оковы обрели.

Но будь покоен, бард! – цепями,

Своей судьбой гордимся мы,

И за затворами тюрьмы

В душе смеемся над царями… [3]

– Это было в той, счастливой жизни! Читаю моим ребятишкам, а они так полны советского, антисамодержавного пафоса. И нам всем еще все ясно. Еще нет той окрошки в голове, которая забурлила в перестройку. Эх, декабристы-масоны, разбудившие Герцена. Да лучше б не будили, – Галя перешла от декламации к слегка мурлыкающей скороговорке.

– Одоевский перешел от масонства к настоящему православию, ближе к концу жизни, – робко попыталась вставить свои пять копеек Лена, но тетя Галя уже некрасиво раскрыла рот, слегка захрапела, потом смолкла и крепко уснула.

Ленок не знала, как управиться и расстелить раскладушку-кресло, силы в руках не хватало, и еще она боялась задеть и случайно ударить Галю. Ведь комнатенка-то крошечная. Ленок задремала прямо в неразобранном кресле, сон был нехороший, то ли в руку, то ли не в руку: она видела Галю, когда ей было лет на вид 48, и как умирает на ее руках ее первый и горячо любимый муж – полковник МВД дядя Гена. Тогда в МВД шли крутые разборки, он, крепенький, поджарый и никогда ничем не болевший, как-то пришел с работы и рухнул почти бездыханно на диван. Галя стала вызывать скорую помощь, та долго не приезжала, наконец приехала – только чтобы констатировать смерть. Она тогда возненавидела всю страну, стала называть ее Совком, чего раньше не было, и вскоре нашла «нашего французского мужа».

Лена проснулась с первым ранним лучом весеннего солнца и сразу подумала: где бы поесть и что делать с Галей, вдруг тоже надо скорую вызывать. Галин яркий взгляд из-под сильно опухших, но еще окрашенных чем-то элегантным век пронзил ее еще более, чем это летнее солнце. Галя заплакала детским голосом (или хорошо его сыграла):

– Ленок, уноси от меня ноги, прошу по-хорошему. И маме ничего не рассказывай. У меня опять депресняк. В депрессии я страшна. Я могу убить! Словом, по крайней мере. Так от меня и ушел Кристиан. Лекарства не помогали, я только поправлялась на десять кэгэ и спала дурным сном, как сурок. Проснусь – начинаю фокусничать. Хорошо, Кристиан не понимал по-русски. Или плохо… Он пугался меня. Иди к мадам Семелль, ты помнишь, где это, Красный Крест?

– Тетя Галя, родная моя! Врача я могу и сама вызвать.

– Никаких врачей! Масонские рожи. Лечат только симптомы. Мне навязали тут одного врача. И я не могу его сменить. Потому что врачи объединены в масонские профессиональные ложи. Кристиан повел меня к терапевту, как водится, а терапиня послала к этому самому. Без терапевта, кажется, нельзя идти. Иначе гонорар плати ему гораздо дороже. Она обязана к нему посылать, потому что они с ним связаны в ложе. Кстати, сам Кристиан тоже в ложе, но в другой. Для педагогов общего образования. Раньше был. Но теперь тоже скорее всего. Однажды масон – навсегда масон.

– Тетя Галя, зачем мне твоя мадам Семелль?

– Она поселит тебя куда-то через Красный Крест. У тебя же нет денег на отель, кстати, и когда у тебя обратный билет?

– Через двадцать дней. Лететь через Тулузу.

Но Галя уже не хотела говорить и показывала ей на дверь. Ленок не смогла собрать свои вещи, даже чемодан остался на коврике со своей широко раскрытой пастью; руки ее тряслись, в свои 32 года она совершенно не была приспособлена к таким нелепым передрягам. Она накинула на плечи только легкий самошитый жакетик, проверила на талии сумку-набрюшник и бросилась вон.

Сияло лазурью окситанское небо. Улицы были пустынны, как всегда, наверное, во Франции в сельской местности. Где находится Красный Крест, никто из прохожих не знал, только что-то пробормотали на веранде кафе, где она жадно набросилась на дежурные круассаны и на кофе-мачиато. Прямо от летней веранды ей указали путь. Мадам Семелль не было на месте, пришлось ждать и снова пить любезно поднесенный руками незнакомых французских господ кофе, на этот раз в пластмассовых стаканчиках, бесплатный и вовсе не мачиато. То, что смешно просить приюта в Красном Кресте, и ежу понятно. Бедная депрессивная Галя так непоследовательна! По ходу этих сбивчивых Лениных размышлений нарисовалась сама мадам Семелль. Она, снова не поздоровавшись, довольно занудно и на плохо понимаемом французском расставила все те же точки над i, которые Лена и так уже предварительно расставила.

– Вам правда негде жить? У вас нет средств на гостиницу? Да, в наших краях отели дорогие. Ну что же нам делать? – мадам Семелль, казалось, разыгрывала из себя воплощение беспомощности и неприкаянности. И где же он, знаменитый французский политес, ау?! На Ленин мысленный, отчаянный призыв откликнулся тот неприметный француз, который