Читать книгу - "Влюбленные русские девушки на фоне лазурного французского неба - Лев Ханин"

партии были запрещены, но на короткое время. Он под видом цензуры смотрел все их материалы. И их газеты, партийная направленность в них была скрыта. Ну, а что? Что еще остается делать Директории? Вот они через 10 лет разрешили партии. И сразу один из бывших эсеров написал стихотворение «Мы живем, под собою не чуя страны». Передрались, да и все до сих пор дерутся, когда же это кончится…

– А что сделали с этим поэтом-эсером?

– Хотели отправить в ссылку в Воронеж, но потом навели про него справки, оказалось, что он в тяжелейшей депрессии. Предложили не увлекаться партийной идеологией и партийной фразой. Положили даже подлечить в больничку доктора Газа. Спешите, мол, делать добро. Он сразу пошел на поправку. Он лежал в одном отделении с Луначарским и Чичериным. Луначарский тоже поправлялся, про потом не знаю, вроде бы его министром культуры сделали. А Чичерин не выздоровел. Будет там пожизненно лежать, очень тяжелая патология. Эсеры еще могут перековаться, поэтам-эсерам нельзя мешать писать стихи, а вот что касается большевиков, то их ничего не вылечит, очень тяжелая патология.

– Вы не любите большевиков, Мартина? Зачем тогда вам ячейка?

– Ну, во‑первых, я там просто работаю. Секретарем-стенографисткой. Им как раз нужно, чтобы секретарь не лез в идеологические бои, а то может что-то не так записать, или перевести, или запротоколировать. Намеренно. Другую работу я не найду, хотя я знаю еще и испанский язык благодаря мужу. Здесь же, во Франции, огромная безработица. Во-вторых – и это самое главное – я с большевиками кучкуюсь, или стыкуюсь, как это лучше по-русски сказать, из-за отца. Мне кажется, я так к нему ближе. Я лучше его понимаю. Но теперь уже никогда окончательно не пойму. Что-то еще пойму со временем, но в целом – нет. Ужасная судьба отца и сына: жить розно и в разлуке умереть. А с дочками это еще сильнее.

– Что сильнее? Спрашиваю вас так потому, что у меня в России дочь. Совсем юное существо. 15 лет! У меня ее подло отнял один человек. И позавчера я увидел его. Он меня еще в чем-то нагло обвиняет. Постыдился бы сам! – Лесовой позвал пальцем хозяина, чтобы принесли вторую высокую рюмку перно. – Все семейство это отняло у меня ребенка. Бестактные и безжалостные. Я ранен в борьбе с царизмом, я контужен, я хром. Через что пришлось пройти! А сегодня комедь продолжается! Моя гражданская жена вдруг заявила, что ей надоело мое безделье и безденежье. У нее-де и самой уже ничего нет, чтобы меня содержать. Сколько я вложил в нее и в ее сыночка-оболтуса. Правильно говорил Александр Дюма-папаша, есть такие благодеяния, на которые можно ответить только черной неблагодарностью. Вот они мне и ответили.

– Товарищ Лесовой, успокойтесь. Если Вам негде ночевать, я подумаю, где вас уложить и даже пожить вам дать на время. У себя я не могу. Я до некоторой степени все-таки замужем, хотя муж опять в своей Испании. Он горячий, как все испанцы. Если что узнает, мне несдобровать. Подождите меня здесь.

Она прошла в конторку хозяина и что-то горячо стала ему говорить, потом вернулась к Лесовому. Тот поник головой, но тем не менее был потрясен красотой ее длинных и абсолютно прямых, почти балетных ног. Матильда Кшесинская отдыхает. Хотя у той вроде ноги короткие были.

– Товарищ Лесовой, у Анри здесь комнатка для гостей, ее как раз готовили к ремонту, она на втором этаже. Там полный бардак, разруха, ну, знаете, как бывает перед ремонтом. Он вас может там поселить, он даже отложит ремонт. Ну, конечно, ненадолго. А потом мы у товарищей повыспрашиваем, для одинокого мужчины место у кого-нибудь найдется, мы же камарады все, – Мартина говорила медленно, монотонно и спокойно, не переставая утирать глаза, теперь уже бумажными нежными салфетками с цветочками.

Она провела его на второй этаж, уверенно держа за спину, потому что он практически падал от выпитого. Там его уже ждал Анри (хозяин). За шкафом была постелена скромная лежанка с белоснежным накрахмаленным бельем.

– Гражданин кантона Ури висел за стенкой! – неожиданно для Мартины проскандировал Лесовой. – Кстати, вы гражданочка какой страны? Или апатрид с паспортом Нансена?

Арно не понимал русского и растерянно улыбнулся. Мартина пожала плечами. Оба они быстро уложили Лесового, лежанка оказалась коротковата для него. Мартина подложила высокую подушку и разместила голову Лесового набок.

– Вы тут присматривайте за ним, а то вдруг стошнит, – попросила она Анри и вскоре исчезла. Анри поставил медный тазик на тумбочку и тоже исчез.

Лесовой забылся тяжелым наркотическим сном. Он всю ночь маялся головной болью, танцевал сарабанду Генделя попеременно то с Юлей, то с Мартиной, с Юлей все-таки было лучше танцевать, хотя он почему-то постоянно наступал ей на ноги и нижайше просил у нее прощения.

«Ладно, хромым можно», – отрешенно глядя в сторону, что свойственно всем этим безумцам Щербинским, бормотала Юля. Сарабанду крутили много раз, ближе к позднему утру к танцу присоединилась Лиза.

Глава десятая

Париж, весна 1934 г.

Нужно было спуститься от храма Сакре-Кер и пройти по этой улочке Монмартра метров двести. Она не сразу увидела это кафе (хотя с 1927 года встречались там примерно раз в сезон) и сидящих в нем тех двоих – Николая и Виталика. Неужели ее по-доброму ждут, с распростертыми объятиями?

Сердце забилось бешено, привет тебе, Оля, от гиперфункции щитовидки! Почки на липах только еще немного распушились и выпускали сладкий аромат, как и тогда, именно той весной. Коля мягко схватил ее за руку (ради этого момента она притворилась, что не видит их). Трепыхание сердца усилилось. Примерно так, как было в 1927 году, когда она случайно его увидела на бесплатном уроке французского для иностранцев, сидя в полуподвальном просторном зале Сакре-Кер, где монахи и монахини разбили их на несколько групп и писали на доске мелом спряжения глаголов. Двери в зал были приоткрыты, сверху доносился звук органа. На самой бьющей по нервам ноте Баха она увидела его, сбоку от себя через ряд. Ураган прежнего, еще по Бийску, безумного увлечения вышиб ее из привычного французского состояния легкой апатии и усталости. После урока он тоже ее узнал, они по-братски расцеловались и медленно пошли под ручку именно в это кафе. С аппетитом поедая луковый суп, купленный щедрым Николя, она стала бормотать совсем неумные жалобы на скупердяя-мужа, который вечно торчит в Испании со своими дружками-анархистами, никогда не хотел заводить ребенка и не удосуживается ей найти работу среди знакомых, ей,