Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

райские палаты, где она прожила все время своей начарованной любви. Роман околдован – он не стал бы прикидываться сейчас, наедине с ней, он и правда не помнит, что делает ночью. Чары любви действуют только во тьме. А днем он не притворялся перед бабкой и прочими – он правда не помнил… не любил ее. Напрасно она надеялась, что сумела завладеть его любовью. Им завладели чары. И навела их она сама.

Ослабели ноги, бросило в жар. Апракса отвернулась и села на неубранную постель. Не глядя, махнула Роману рукой: уходи.

И он исчез также тихо, как делал это на исходе каждой ночи.

***

В этот раз Романова княгиня не вышла ни к обеду, ни к ужину. Евланья забрала на поварне кое-какой снеди для нее и для себя со служанками, и никто не спрашивал ее, в чем дело: о беременности молодой уже знал весь княжий двор. Никто вроде бы не говорил об этом вслух, но такие вести распространяются по воздуху. Бабы только переглядывались за спиной Евланьи и значительно кивали друг другу, лицами изображая сочувствие.

– Храни госпожу нашу Апраксинью Святославну матушка Пресвятая Богородица, – шамкала вслед Евланье бабка Ануша.

Старая княгиня тоже засела у себя. Челядь ходила притихшая: все до последнего мальчонки знали, что ночью в горницах была какая-то заваруха, столкновение между старой княгиней и молодой, но никто так и не понял, в чем дело. Князь же при этом был? Значит, полюбовника никакого не нашли, старуха молодую напрасно обвинила, а та оскорбилась. Терем затих, ожидая грозы, челядь шныряла неслышно, без обычной болтовни. Роман с братом выходили в нижние палаты, Роман занимался обычными делами, держался спокойно. На его осунувшемся лице отражалась мучительная внутренняя тревога, однако даже Иерофей не решился его расспрашивать.

После ужина к боярину-кормильцу подошел Богдалец и шепнул:

– Госпожа зовет.

Иерофей уже знал: Богдалец теперь в подчинении у Феофании, госпожа – это старая княгиня. Вслед за неслышно ступающим за отроком боярин поднялся в покои. Думал по пути: невесть откуда взялся этот Богдалец, а так прижился: предан, вежлив, почтителен, сдержанно-приветлив, а как чуток! Никогда не топнет, дверью не хлопнет, голоса не возвысит, на глаза не лезет, а как понадобится – оглянись, и он тут. Слова дурного не скажет. Золото, а не слуга. Спросить бы, откуда явился и нет ли там еще таких. Но было в Богдальце что-то, что затворяло путь любопытству: он не лез в чужие тайны и тем закрывал дверь к своим.

Кланяясь, Иерофей отметил: Феофания не больна, но очень расстроена. Бледна, лицо отекшее, взгляд тусклый. Рядом с ней сидел отец Клавдий, ее духовник, – лет пятидесяти, из бывших гридей, отчего она ему доверяла, огрузневший, морщинистый. Блекло-рыжеватые длинные волосы были зачесаны назад от низкого покатого лба и собраны в хвост, густая борода темнее волос, а глубоко посаженные голубые глаза всегда хранили сосредоточенное и печальное выражение. Отец его был в числе тех гридей, что сорок лет назад погибли на Избоище вместе с отцом и братом самой Феофании, она вырастила мальчонку-сироту, отпустила сперва в гридьбу, потом в иночество, и в старости он взялся стеречь от погибели ее душу.

Феофания молча указала Иерофею на скамью, но вскоре пришлось опять встать: явились князь с братом. Всеволод был встревожен и явно растерян. Теми же воздушными путями до него дошло, что в спальне у снохи отчасти ожидали застать его самого. Взглянуть на Апраксу с похотливым помыслом ему и на ум ни разу не всходило, этим подозрением он был втайне оскорблен, но гневаться на бабку не смел и в душе возлагал вину на саму Апраксу. Она тоже ни разу не взглянула на него неподобающе, но дала ведь повод себя подозревать! Какой? Всеволод не знал, но помнил, как на третью или четвертую ночь после венчания обнаружил брата опять на прежнем холостом месте, а этому же должна быть причина!

Роман и начал говорить: княжеский долг его к этому обязывал, но понимал он не больше, а меньше прочих.

– Нынче ночью… – Он старался не смотреть на бабку и блуждал взглядом по горнице, не касаясь лиц, – у жены моей… кхм… – он прочистил горло, будто это слово там застряло, – застали… меня. Феофания Ростиславна меня винит, мол, я ей не сказал, что бываю… в тех покоях. Я… истинный крест… я не знаю. Я не… не собирался к ней бывать. Если вы все, – он все же глянул на бабку и Богдальца позади себя, – меня там видели… Коли я… снобродом5 заделался… я не ведаю. И бабки моей оскорбить… утаить… не хотел. Истинный крест.

– Ты не спал, Ромаша. – Феофания качнула головой. – Уж не знаю, в забвении ли ума ты к ней прибрел, но ты не спал. Бодрее был, чем иные посреди ясного дня. Говорил с нами. Гневаться изволил, что потревожили. Очами сверкал, что твой орел.

Роман сглотнул. Из утреннего разговора с женой он вынес главное: Апракса уверена, что он бывает у нее каждую ночь, и уже давно. Если с Покрова, то выходит больше месяца – уж скоро Четыредесятница6. И дитя княгиня понесла, весь двор знает. «Заколдованный ты, что ли? – крикнула она. – У тебя на день память отнимается?» При всей растерянности, эти слова Роман запомнил. Но оценивал их иначе.

– Помилуй мя, господи! – Роман опять перекрестился, собираясь с духом. – Уж нет ли… на мне ворожбы какой? Сдается, память у меня… на ночь отнимается, вот я и хожу… сам того не ведаю. А под утро к себе возвращаюсь, ложусь, засыпаю, а как проснусь – не помню ничего.

Он прикрыл глаза и сильно вздрогнул. Было еще кое-что, в чем он не мог сознаться. Но дрожь сотрясала его, как удары невидимого бича, от мысли, что ночью он, того не ведая, ложится в постель с мертвеницей. С тем ужасным телом, где сквозь высохшую кожу проступают кости. И не просто ложится – коли она понесла… При мысли об этом, о сотворенном им самим в забвении ума плоде мертвого чрева Романа так замутило, что он схватился за горло и с усилием сглотнул. Еще не хватало осрамиться в покоях у бабки…

Его признание встретили мертвой тишиной, и даже переглянуться слушатели решились не сразу. Феофания смотрела перед собой расплывшимся взором, шевелила губами, но даже молиться не могла. Ее это