Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

– Нету здесь татей, – отрезал Роман. – Со мной жене опасаться нечего. Шла бы ты к себе госпожа, молилась да ложилась почивать. Вольно ж тебе по терему взбесяся бегать – в твои-то годы!

Роман говорил сурово, нахмурив изломленные темные брови, и глаза его при свете факелов горели сдержанным гневом.

– Прости, господин! – Игнашка низко поклонился и бросил смущенный взгляд на Феофанию. Вслух свалить все на госпожу он не смел, но ясно было, кто все затеял. – Прости, что потревожили. Мы… пойдем, да?

– Да уж пойдете! – насмешливо подтвердил Роман.

Феофания попятилась, и Богдалец повел ее к выходу. За ней двинулся Игнашка с подручными. Последней вышла Евланья, знаками показывая, что все это обрушилось на нее, как снег на голову, и от возмущения у нее нет слов. Дверь закрылась. В опочивальне снова стало тихо и почти темно.

Апракса повалилась на подушки, бессильная и немая от растерянности. В голове звенело. Какой срам – толпа челяди видела ее неодетой, в постели с мужем. И Феофания – ворвалась, как Змий Горыныч. Вот же бес принес старую жабу! Неймется ей. И чего добивалась?

– Чего ей было надо? – Наконец Апракса обрела дар речи. – Татей она боится! Как бы не так! Посмотреть хотела, с кем я ночи провожу. Ну вот. Посмотрела. Что теперь? – Заволновавшись, она повернулась к Роману и схватила его за плечо. – Будет гневаться на тебя?

– Да пошла бы она в елкин пень со своим гневом! – беззаботно ответил Роман и засмеялся. – Мы с тобой там, где и должны. Это ей срам – по чужим опочивальням лазить ночью. Вот устроила бабка кутерьму, теперь и сама небось не рада.

– Думала, что ли, у меня полюбовник здесь? Какой-нибудь отрок пригожий?

– Или Всевка.

– Да ну ты что? – Апракса вытаращила глаза. – Он ведь мне деверь, это ж грех какой!

Роман только повел плечом и положил руку ей на волосы:

– Спи, моя родная. Ничего не бойся.

И Апракса заснула.

Глава 5

Утром Богдальца почти в темноте растолкала зевающая Лиска.

– Госпожа велела… чтоб ты пошел к князю и посмотрел, у себя он или где.

Лиска ждала, что Богдалец сейчас покроет по матушке и ее, и в мыслях – госпожу. После ночного-то переполоха кто бы удержался и не покрыл? Но Богдалец поморгал, приходя в себя, встал с расстеленного на полу тюфяка, пятерней пригладил волосы и без единого слова пошел к двери. Лиска даже подумала: не пойти ли за него замуж? У госпожи в чести, собой недурен, а нравом-то не человек, а чистый ангел!

Вскоре случилось еще более невероятное: получив весть, что князь спокойно почивает у себя, Феофания сама отправилась к нему. Почти тайком, без шума, пока челядь еще только потягивалась, собираясь приступить к дневным трудам. Уже проснувшиеся шушукались, обсуждая ночную замятню, но многие не могли взять в толк, о чем был шум-то? Застали Романа в спальне у княгини молодой – и что? Князя же, не полюбовника! У жены ведь, не у девки какой!

Когда Богдалец осторожно вошел, Роман еще спал.

– Господин! – Богдалец склонился над ним. – Проснись, господин!

– Что такое? Богдалец, ты? – Князь с неохотой разлепил глаза. – Чего тебе? Или поймали вашего татя?

– Госпожа княгиня пришла, хочет говорить с тобой.

– Какая княгиня? – Роман сел, моргая. – Апраксинья?

– Да нет. Госпожа Феофания.

– Что стряслось? – Роман нахмурил черные брови с видом искреннего недоумения. – Она здоро…

Осекся, сам сообразив: была бы бабка нездорова, так его позвали бы к ней.

– Хочет говорить с тобой.

– Давай одеваться, сейчас выйду.

Выйдя в переднюю горницу, Роман застал там свою бабку в довольно жалком состоянии духа.

– Ох, Романушка! – вполголоса заговорила она, едва его увидев. – Ох, Богоматерь Владимирская, Державная Владычица! Так-то ты мне отплатил за все заботы мои! Я тебя чуть не на руках носила – сил-то было поболее нынешнего! Кормила, поила, сама тебе рубашонки шила, когда хворал – ночами сама с тобой сидела, не покидала на нянек, а ведь у меня вся земля Плечеевская осталась на руках, с вами двумя! Поспать было некогда, лоб перекрестить! Всю жизнь, почитай, с вами промаялась, о душе было вспомнить некогда! А ты как мне отплатил!

– Да что случилось, бабушка? – Роман склонился над сидящей старухой. – Все помню, ничего не забыл. Ты мне и Всевке была что родная мать. Когда же я тебе неблагодарен был, непочтителен? Ты здорова? На тебе лица нет!

– Да уж мое лицо теперь поскорее бы куколем покрыть от срама! А все ты виноват! Я ведь говорила с тобой давеча. – Феофания немного взяла себя в руки. – Спрашивала, как мать сына родного: бываешь у жены? А ты что? Сбежал, как отрок из чужого малинника! Нет бы сразу сказать: да, бываю, захаживаю. Чего стыдиться, твое дело законное! Я бы и знала. И не искала бы, что за чужой молодец у нее по ночам… О тебе ведь радела, хотела честь твою уберечь! А сама попала, как кур в ощип! Осрамилась на старости лет. Не знаю, как людям теперь на глаза показаться. Скажусь больной, из горницы не выйду, пока в монастырь не уеду. А вы тут в дому управляйтесь с княгиней твоей, как сами знаете!

Когда Феофания заговорила о жене, лицо Романа приняло уже знакомое ей замкнутое выражение. Но его быстро сменило удивление.

– Не пойму я тебя, – начал Роман, когда Феофания замолчала и стала кончиком платка протирать слезящиеся глаза. – Кому какое дело, бываю я у жены или… или… Словом, кому что за печаль?

– Да кабы я знала, что ты у нее там, не стала бы людей скликать и туда ломиться! Богдалец сказал: точно бывает у нее кто-то, сам голоса слышал! А князь, он сказал, у себя спит всю ночь и не выходит! Или он меня обманул, стервец? – Феофания оглянулась на Богдальца, скромно стоявшего у двери. – Ты меня обманул, лукавец, бес приблудный? Зачем? С вертихвосткой той столковался, хотел меня выставить на позор!

– Постой! – Роман тронул бабку за плечо. – Оставь отрока. Мне растокуй – ты была в спальне