Читать книгу - "Принц Мечей - Элис Кова"

коридорам замка в Очаге Судьбы, и на долю секунды мне чудилось, будто я нахожусь в совершенно другом месте — будто я кто-то другой.

От того, как он обрывает фразу, по моей душе пробегает мороз. На мгновение в глубине его глаз что-то меняется. Проскальзывает всполох чего-то чуждого, призрачного, противоестественного.

— Тогда я этого ещё не понимал, но в тех смутных видениях… я ступал по этим самым коридорам. Лишь оказавшись здесь, я осознал: то, что я видел, было вовсе не снами, не бредом безумия и не кошмарами, а своего рода воспоминаниями. Я пришёл сюда и увидел… её. — Короткий, полный тоски вздох. — Портреты на стенах. Её профиль, вытканный на гобеленах. В ту самую секунду, когда я впервые взглянул на мою мать, я почувствовал это каждой частицей души. Это она привела меня сюда, вернула в дом, где я должен был расти и расцветать.

— У тебя сохранились воспоминания о том, другом мире? О мире, что существовал прежде? — Хранители Мира твердили, что лишь их особые метки способны уберечь память. Но если Каэлис каким-то образом сумел сохранить её — быть может, благодаря той же непостижимой силе, что позволяет ему управлять перевёрнутыми картами, — смею ли я надеяться?

— Думаю, в её магии было нечто такое, что позволило мне помнить её образ. Или, возможно, я просто сумел уловить отголоски её присутствия, впитавшиеся в эти древние камни. — Сам того не ведая, он перечёркивает мою робкую надежду, и я изо всех сил стараюсь не выдать накатившего разочарования. Я должна быть собранной. Слушать его исповедь сейчас — важнее всего на свете. — Мне являлись видения, где мать звала меня по имени. Приказывала мне отыскать Мир. Я знаю, что это не могли быть настоящие воспоминания — я ведь был сущим младенцем, когда она погибла. Но, полагаю, она предвидела предательство отца и попыталась сорвать его замысел. Вложила в меня искру, которая смогла бы отыскать путь обратно к ней. — Он говорит с такой пронзительной болью и тоской, что моё сердце сжимается в ответ.

— Годами, — продолжает Каэлис, — я пытался рассказать об этих видениях отцу. Наставникам. Хоть кому-нибудь. Эти образы не давали мне уснуть по ночам, они терзали меня наяву. — Он с трудом переводит потемневший взгляд на меня. — Они заставили меня поверить, будто я медленно схожу с ума. Отец запирал меня в четырёх стенах, в полном одиночестве, на долгие дни, твердя, что находиться рядом со мной «опасно». Приводил ко мне целителей, они испытывали на мне всевозможные карты… — Каэлис зарывается пальцами в волосы, и слова застревают у него в горле.

— Как долго это длилось? — тихо спрашиваю я, пытаясь скрыть разрывающую сердце жалость.

— Видения были со мной всегда. Но попытки отца «вытравить» их? Годы. — Короткий, глухой смешок, горше перестоявшего настоя трав. — Какая ирония: позже он сам признался, что часть тех вещей, которые мне внушали считать бредом, оказалась чистой правдой.

Я сжимаю его пальцы крепче, но больше не произношу ни слова. Что вообще можно сказать тому, кто прошёл через подобный ад?

— Пробравшись в крепость — втайне, разумеется; для меня она была под таким же строгим запретом, как и для всех остальных, — я направился в единственное место, где, как мне казалось, могли храниться ответы.

— В Клан Отшельника, — выдыхаю я шёпотом.

Он кивает:

— Там я нашёл новые свидетельства её существования. Обнаружил летописи Ревизана, которые в корне противоречили отцовским речам и всему, что нам преподносили как истину. Я стал копать глубже. Вчитывался в тексты, которые остальные высокомерно отвергали как недостоверные и лживые. И на этих страницах я воочию увидел неопровержимые доказательства отцовского предательства.

Почему желание Нэйтора не стёрло все упоминания о ней без остатка? Этот вопрос не даёт мне покоя. Могло ли это случиться случайно? Ошибка в истолковании воли судьбы? Возможно… Но чем больше я узнаю, тем больше вопросов рождается у меня в голове.

— Если Клан Отшельника предоставил тебе нужные подтверждения, то почему тогда… — Смогу ли я заставить себя выговорить это вслух? Черта невозврата прямо передо мной, и мне до дрожи страшно переступить порог. Поэтому я вздрагиваю от неожиданности, когда Каэлис делает этот шаг сам.

— Почему я уничтожил Клан Отшельника? — он бросает на меня быстрый взгляд, на его губах играет слабая, горькая усмешка. — Если бы я только сам мог объяснить, что произошло в тот день… Тогда я впервые пробудил перевёрнутую карту. Нет… блядскую перевёрнутую колоду целиком.

Его тяжёлый вздох сочится удушливой виной, и Каэлис нервно проводит ладонью по волосам.

— Старейшины Клана Отшельника объявили меня сумасшедшим за утверждение, что Ревизан вовсе не древнее сгинувшее королевство, а пепелище недавней катастрофы. Они отчитывали меня, как сопливого мальчишку, за уверенность в том, что двадцать первый Аркан Таро вообще существует — и что мир можно собрать заново. Они намеревались схватить меня, запереть, чтобы выдать отцу, дабы тот «продолжил надлежащее лечение». Словно это «лечение» не означало очередное заключение в темнице и полную свободу рук для наставников-палачей.

Маги Клана Отшельника заявили, что «исцелят» меня, выдрав из моего разума терзавшие воспоминания. Они прижали меня к полу. Собирались отобрать мою колоду и заковать в кандалы, и всё, о чём я мог думать, — это защита. Отшвырнуть их прочь. Вырваться. Сбежать. Я действительно намеревался покалечить их, Клара. В этом нет никаких сомнений. Но только тех, кто находился в той комнате и пытался скрутить меня. Я никогда не желал… То, что я натворил… — Голос Каэлиса затихает, взгляд становится стеклянным, устремлённым сквозь пространство. По его телу пробегает мелкая дрожь. — Я даже не осознал, что сотворил. Карты словно обрели собственную волю. Всё заволокло мутной пеленой, будто нечто выдирали с мясом прямо из моей души. До той минуты у меня ни разу не переворачивались карты; казалось, эта тёмная мощь лишь выжидала подходящего мгновения, чтобы вырваться на свободу.

Когда я пришёл в себя, все эти люди уже исчезли. Были мертвы. Из-за меня. Порой по ночам я до сих пор слышу их предсмертные крики. Я буду нести этот груз до самого последнего вздоха. — Он закрывает лицо ладонью. — Я — чудовище.

Я отвечаю не сразу. Вместо этого придвигаюсь ближе и прижимаюсь лбом к его виску. Так близко я слышу каждый его прерывистый, дрожащий вздох. Его тело натянуто струной, словно он ожидает моего приговора.

Ожидает отвращения, которого во мне нет.

— Я не считаю тебя чудовищем… по крайней мере, за это, — наконец шепчу я, едва касаясь губами его щеки. — Ты был загнанным в угол